Одной из последних работ Ивана Дыховичного должна была стать картина о жизни Маяковского — картина, которая осталась в голове режиссёра и которую мы, возможно, уже никогда не увидим. Причина проста: финансовый кризис. «Частный корреспондент» публикует одно из последних интервью режиссёра.
— Иван Владимирович, помните ли вы, с чего начался ваш путь в кинематографе?
— Конечно. Мою, с позволения сказать, карьеру во многом предопределило знакомство, которое вылилось в совместную работу над картинами «Чёрный монах», «Прорва», «Копейка» с Вадимом Юсовым. Он уже был мэтром, получил, кажется, все на свете награды, госпремии… А я был никто, точнее, я был его учеником. И я предложил ему снимать фильм. Не знаю, как я тогда не побоялся.
— Но ведь не побоялись…
— Вот чего во мне никогда не было, так это уважения к авторитетам.
Зато у меня есть одно хорошее качество — я чувствую людей талантливых и одарённых.
Для меня такие люди лишены возраста, они всегда хотят сделать что-то стоящее. И я обратился тогда к Юсову, сказал, что, мол, ни с кем, кроме вас, я этот фильм не сниму, да и зачем мне идти к другому человеку, в которого я не верю.
И добавил: мол, эта картина будет для вас большой победой. А он взял и перезвонил мне через два дня и сказал: ну хорошо, давайте работать. И стал работать со мной так, как будто я был мэтром, понимаете, а вовсе не учеником. Так для меня началось кино.
— Вообще вам везло на талантливых людей?
— Да, и это великое счастье, что я их встречал. Вадим Иванович… Меня все пугали, что он упрямый, что работать с ним невозможно, что он дикий спорщик и непременно меня сломает, а мы ни разу не конфликтовали на съёмочной площадке.
Или Серёжа Козлов, талантливейший парень, он, по-моему, даже в Голливуде успел поработать уже…
Мне, кстати, очень везло именно с операторами. Со мной все хотели работать, всегда относились уважительно.
— Почему именно операторы, как вы считаете?
— Ну, я всегда отстаивал ту точку зрения, что кино — искусство прежде всего визуальное, а не речевое. Так что операторы испытывали ко мне просто-таки наркотическую тягу.
На площадке можно было часто застать картину: мы с оператором общаемся на каком-то тарабарском наречии и никто вокруг нас не понимает. Зато мы, пусть и объясняясь по-собачьи, понимали друг друга неплохо.
— Вы никогда не жалели, что избрали путь режиссёра? Например, вы говорите, что настаивали на первичности изображения и легко находили общий язык с операторами, — вы могли бы сами быть оператором…
— Нет, никогда не хотел. Дело в том, что я чувствую, что я могу делать, а что — нет. Вообще, если вы что-то в себе чувствуете, что можете чем-то заниматься, никогда не сомневайтесь в себе.
Я знаю, что я мог бы, например, неплохо делать портреты. Помню, как-то на съёмках оператор сказал мне: знаешь что, говорит, в тебе главное? Ты всегда говоришь, в какую сторону снимать. Такая вроде простая фраза, но она для меня была очень важной.
— Как вы считаете, какого рода организация была бы сейчас полезна российскому кинематографу? Есть же Союз кинематографистов, но там в последнее время сплошные скандалы…
— Я считаю, что никакие союзы кинематографистов нам не нужны. Союз что-то даёт только Михалкову, а нам ничего. Я давно вышел из союза и совершенно не хочу во всём этом участвовать. Нужны администраторы, которые бы защищали наши права, и юристы, и всё.
Вот этот последний скандал в Союзе кинематографистов — его будто нарочно подгадали к юбилею Гоголя. Это же чистый Гоголь! Михалков мне вообще закрыл две картины…
— Как это — закрыл?
— Ну вот так, одна из них «Солнечный удар» по Бунину, жалко её. Михалков как делал: просто приходил к начальству, становился на колени и говорил: «Закройте картину такому-то». И закрывали. Он и сейчас так делает, начальство-то и сегодня такое.
Михалков — он же вообще подлец: крестится и врёт, крестится и врёт… Я никогда не скрывал своего к нему отношения и всё это много раз говорил ему в глаза.
— Над чем вы сейчас работаете? Финансовый кризис как-то повлиял на ваши творческие планы?
— Смешно: какой кризис? У меня никогда не было денег. Я ведь никогда не выступал, не просил и не требовал, а просто делал помаленьку, что хотел.
Нет, конечно, с деньгами стало плохо. Прежде всего сократился срок, который я могу уделить проекту. Но это не так важно, сколько времени ты работаешь, какой у тебя бюджет, какие сроки…
Понимаете, ты тратишь на картину полтора года, а радости — на первые десять минут на премьере. Потом начинаешь переживать: то сделал не так, это сделал не так…
Так что кино — радость скорее для вас, для зрителей, больше, чем для режиссёров. Всё-таки есть у нас какие-то хорошие вещи.
— Ну а всё-таки что касается ваших собственных проектов…
— Посмотрите мою картину, которую я снял прошлым летом. Такого ещё не было, правда. Никто же не поймёт: они всё ещё глазами Тарковского смотрят на кино, а по-новому не научились.
Я вот очень хотел снять картину про Маяковского, его последние три дня. Мне кажется, что этот фильм нам бы всем сейчас был очень нужен.
Такая картина о Человеке и герое времени, человеке, запутавшемся в своём времени, мучавшемся от пошлости и унижения обывательством. Он же видел совершенно другой мир, который так и не случился. Мне очень хотелось сделать этот фильм, но… начался кризис, денег не дали.
Ну, я думаю, не пропадёт. Сценарий есть, в голове у меня картина уже закончена и существует в готовом виде…
Беседовал Владислав Поляковский
Открытие кинофестиваля 2morrow
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
