Что же нас может спасти? Культура. Настоящая культура. Не производство её и потребление, а серьёзное изучение сути и формирующего её языка. Не поглощать как можно больше информации: информацией мы завалены, а отбирать её, выделяя наиболее важную.
«Впрочем, наше поколение живёт, проедая капиталы, накопленные в прошлом» — это одна из ключевых фраз в интервью с Леонардо.
Со своими мозгами он мог бы стать выдающимся деятелем в сфере культуры, если бы для выдающихся тридцатилетних деятелей нашлось в ней место или, лучше сказать, если бы ещё сохранилось место для культуры как для игры, поиска, инновации.
Новости культуры весьма поверхностно представляются в телевизионных новостях, которые и новостями-то не являются. Телепрограмма «Блоб» не случайно стала уникальным явлением последних десятилетий: она не рассуждает о культуре, а делает её, раскрывая механизмы телевизионной машины и нового способа нашего мышления.
Что же это за новый способ мышления (и коммуникации)?
Предоставлю слово Бифо, который в «Нейромагме» попытался обрисовать «общий глас» третьего тысячелетия.
«Гиперсовременность — это состояние отрыва от родной земли, стремительное выкорчёвывание сложившихся форм жизни и языка. Культуры, подпавшие под влияние гиперсовременности, обнаруживают себя изменившимися в одно мгновение, в стремительном ускорении, какого не знало европейское общество с самых первых форм общественного устройства и вплоть до расцвета капитализма. Общества, которые ещё двадцать лет назад являлись частью традиционной культуры, оказались выброшены на орбиту глобальной коммуникации, в перегруженное информационное поле сигналов-раздражителей, в цифровую техносферу. Культурные и когнитивные изменения затрагивают целые народы, вызывая невероятное ускорение и увеличение производительной способности, но, кроме того, приводят к утрате корней, что тяжело воспринимается на уровне психики. Массовая психика болезненно реагирует на это изменение: идентичности, наследуемые из традиции, распадаются на протяжении всего лишь одного поколения. Тысячелетиями складывающиеся в обществе социальные иерархии грубо разрушены непонятными экономическими правилами, созданием новых областей знания и умения».
Вот и опыт Леонардо оказался в сфере неведомого. Опыт, по его словам, «странный, очень странный» (он даже сравнивает его со средневековым, чтобы дать представление о сути).
Ты сталкиваешься с непонятными вещами, к встрече с которыми ты не готов. Мир оказывается далеко не таким, каким представлялся тебе на школьной скамье. Потому что этот мир меняется с каждым днём и всё меньше и меньше считается с человеческим элементом, давно упразднив человеческое.
Этот мир неизбежно следует неким экономическим законам, контроль над которыми потерян. Либеральнее всякого либертианства.
Нью-эйдж не имеет уже ничего общего с «Селестинским пророчеством», но приближается к оголтелому постфордизму в поиске несуществующего и, возможно, не желающего существовать пути, на котором нас поджидают всё новые капканы страхов и неуверенности. Лишь немногие (кто состоятельнее, благоразумнее, те, кто всегда у руля) могут обратить этот страх и неуверенность себе на пользу.
Микро- и макрострахи.
Мелкие ежедневные страхи, не менее от этого изматывающие. Бесконечные доносы, стукачество, борьба всех против всех (вспомним Увольнителя, персонажа романа Андреа Баяни «С наилучшими пожеланиями»).
Большие страхи (о которых говорит Бифо) — это боязнь системы, которую невозможно понять, так как она непрерывно изменяется, а мы не готовы к этому, поскольку любое усилие постичь новую реальность пасует перед тем фактом, что обретённые знания немедленно устаревают.
Мы словно человеческий софт из фильмов Кроненберга, мы живём в непрерывном апгрейде программ, которые усвоили на тридцать процентов, и едва начинаем хорошо разбираться с одной из них, как приходится заменять её новой. Всего-то за несколько лет:
Windows 95;
Windows 2000 (сервис-пак 6);
Windows XP (сервис-пак 2);
Windows Vista.
Каждый раз необходимо «перестраивать мышление».
На глазах одного поколения совершился переход от шариковой ручки к механической печатной машинке, к электрическим печатным машинкам, к первым компьютерам Amstrad, потом — Commodore 64 и т.д.
Это лишь один пример. Не только Билл Гейтс манипулирует нашим мышлением и нашим поведением.
Возьмём мобильную связь.
Всего каких-то десять лет назад странные аппаратики, похожие на домофоны, но переносные, вызывали всеобщее веселье. Они были в ходу у менеджеров и бандитов с городских окраин. Комик Паоло Росси преспокойно называл мудаком любого обладателя мобильника.
Сегодня, ясное дело, мобильники есть у всех.
Большая часть функций этих телефонов нам неведома.
Вот, например, мой телефон. «Моторола V620».
Открываю, на экране появляются окна, отдалённо напоминающие Windows, на иконках можно прочесть: «Телефонная книга», «Журнал звонков», «Сообщения», «Браузер», «Развлечения», «Инструменты», «Мультимедиа», « IM», «Настройки». Из всего этого я использую только телефонную книгу и сообщения.
Аппарат набит всяческой информацией. Жму наугад иконку «Настройки» и далее нажимаю «Телефон инфо» (в надежде получить хоть какие-то сведения о предмете, которым я ежедневно пользуюсь). Появляются три новых иконки. Под одной надпись «Свой номер», под другой — «Состояние аккумулятора», под третьей — «Дополнительные сведения». Выбираю последнюю, нажимаю, читаю:
«Версия flex
Технология
Версия SW
Версия SW DSP
Язык
Параметры подключить
Браузер подключить
МР3 подключить».
Чёрт побери. Пропадает желание что-либо нажимать дальше.
Возвращаюсь в главное меню.
Выключаю мобильник.
Как говорит Леонардо, «весьма и весьма странно».
***
— Как дела?
— Весьма и весьма странно.
— То есть?
— То есть мне непонятно, палач я или жертва.
— Ты имеешь в виду работу?
— Вот именно. Конечно, работу. Я соблюдал все правила. Мои родители — люди состоятельные, пока я учился, они меня содержали. Ещё год после окончания университета помогали, если бы не они, мне конец. Впрочем, наше поколение живёт, проедая капиталы, накопленные в прошлом. Я нашёл работу в одном доткоме в качестве руководителя отдела внешних и внутренних связей.
— Что это такое — дотком? — Это компания, которая занимается торговыми и производственными операциями, непосредственно связанными с интернетом. В общем, в фирме, на первый взгляд процветающей, наступили трудные времена, и я, как специалист по связям, должен был обеспечивать увольнения. Но я не хотел, поэтому ушёл. В более крупную компанию. А там столкнулся с ещё большей убогостью, с постоянными проявлениями человеческой подлости и низости. Вот, к примеру, однажды было собрание… Проектом руководили три сотрудника, но один из них не явился. И всё собрание обсуждали его проколы. Я говорил, надо бы послушать мнение отсутствующего — кстати, именно потому, что он отсутствует.
— И что же?
— Мне было сказано, нет, не надо, а отсутствующему товарищу перемыли все кости. Возвращаюсь на своё рабочее место, и вдруг звонит человек, за которого я пытался вступиться, тот самый, который не явился на собрание, и спрашивает, почему я плохо о нём отзывался. Понятно, что те, кто действительно на него нападал, быстренько этому товарищу позвонили и сказали, что я, тот, кто его защищал, говорил о нём гадости. Обычные методы воинствующего карьеризма. При полном отсутствии какой-либо этики отношений. Это лишь одна история, а сколько их было…
— Расскажи что-нибудь ещё?
— Вскоре после того как я начал работу, я узнал, что на меня уже составили досье. Например, то, что я работал в социальном центре, было явно выделено в этом контррезюме, которое готовилось с целью выставить меня в неприглядном свете. В общем, правила игры сегодня мне ясны… Один против всех. Жёстко. Поэтому вначале я сказал, что непонятно, кто я, жертва или палач. Думаю, как говорила Эльза Моранте, не цель оправдывает средства, а средства разоблачают цель. Быть в игре — значит играть обе роли, зачастую без явных разграничений. Сколько раз я видел, как людей выставляли на улицу просто так, безо всякой причины, из-за прихоти сильного, просто потому, что начальник разряжался, сбрасывая на подчинённого свои накопленные фрустрации. У меня такое впечатление, что современные человеческие отношения отброшены в иную историческую эпоху.
— В какую же?
— В Средневековье. Люди очень зависят от иерархических отношений, только на их основе два человека могут начать либо не начать общение. И чем больше дистанция, тем меньше вероятность ответа. Сейчас существует один нематериальный товар, который становится всё более дефицитным. Это время. В том смысле, что в мире бизнеса тот, кто в тебе не заинтересован непосредственно, не только тебе не ответит, но полностью тебя проигнорирует. К примеру, все попытки моего издательства связаться с пресс-службой крупных издательских компаний заканчиваются ничем. Тебе не говорят нет. Ты для них попросту не существуешь.
— Возможность устранить тебя, не отказывая, а попросту игнорируя. — Так и есть. Сегодня, как мне кажется, это происходит на любом уровне. Поэтому я и вспомнил Средневековье. Возьмём такую должность, как PR-менеджер, специалист по связям с общественностью, разве не странно? Он существует для того, чтобы являться фильтром, пусть даже иллюзорным, в тех кругах, которые в ином случае не удостоили бы тебя вниманием. PR-менеджер продаёт своё время, чтобы убедить других уделить тебе время. Все отношения превращаются в связи. Я работаю в этой сфере десять лет, так что кое-какой опыт у меня есть. Там всё так лживо, неестественно, просто диву даёшься! Лизоблюды делают карьеру. Возникает изоляция. Лицемерие. Я считаю, что хорошо, когда подчинённый говорит тебе то, что думает. В этом больше пользы для дела, но, естественно, в том отчуждении, в котором мы живём, вещь не слишком приятная. Вот, чтобы ты лучше понял эту атмосферу: за два дня до того, как я должен был приступить к новой работе, я узнал о существовании двух писем, целью которых было моё увольнение… Возможно, просто слухи, но вполне правдоподобные. В былые времена увлекались большими политическими играми, международными шпионскими скандалами. Сегодня, в условиях полной демократизации самых неприглядных сторон нашей жизни, «шпионские игры» стали доступны всем, они являются частью нашей каждодневной работы, искажают отношения между коллегами, и я чувствуют это на своей шкуре. Не думаю, что у меня паранойя. Всего лишь факты, вполне обычные вещи. Такие истории я слышу очень часто. Хочешь, расскажу тебе про одного моего друга?
— Давай.
— В 1999 году он решил создать профсоюз временных работников. Мечтатель! Ходил по колл-центрам и выслушивал истории операторов, грустные истории, одна хуже другой. Переварив все эти сюжеты ежедневного отчаяния, он сказал: «Хорошо, давайте попробуем объединиться и устроить протест». Но все разбежались. Они запуганы, они боятся рисковать, боятся потерять своё рабочее место. Боятся потерять деньги. В этом-то и трагедия, если ты сегодня принимаешь условия игры. Кто ты в итоге — жертва или палач?
— По-твоему, почему так получается?
— Из-за смеси страха и фатальной покорности. И где-то ещё из-за нашей трусости. В конце концов, мы сами распоряжаемся своей судьбой. Все жалуются, но в итоге никто не хочет рисковать.
— Расскажи, пожалуйста, о твоём обычном рабочем дне.
— Я встаю в половине восьмого. Отвечаю на мейлы, думаю, читаю, примерно в полдевятого иду на работу. Большую часть работы я делаю, пока я один. Потом начинается сумасшедший дом. Всё время уходит на телефонные звонки, на различные виды офисных склок и подсиживания. На игры, в которых всё надуманно, всё фальшиво.
— В каком смысле всё фальшиво?
— К примеру, сроки поставки не соответствуют действительности — никогда. Они раздуты, поскольку каждый начальник пытается выкроить для себя кусочек времени. Снова проблема времени. Всё ускоряется в безумном темпе, и в этом процессе, где первым делом теряется качество, каждый старается урвать себе, воруя время у других. Думаю, это происходит везде.
— Очень интересны твои соображения насчёт качества.
— В системе, в которой производится и затем выбрасывается невероятное количество информации, качество больше не является значимым, никоим образом не выступает как достоинство. Прежде чем кто-либо осознает, что какой-то проект плох, проект этот уже закончен. Возьмём, к примеру, книги. Они по идее должны быть тем заповедником, где сохраняется добротность мысли. Но издательства превратились в машины поточного производства, просто невероятно, какое количество опечаток встречается в текстах даже самых титулованных издательских домов. Но кому до этого есть дело? Книга в магазине, как свежая рыба на прилавке рыботорговца, долго не залёживается. Вскоре поступает новый товар, круговорот продолжается, и никто уже ни о чём не помнит.
— Вернёмся к тебе. Какова твоя роль в компании, где ты работаешь? Ты говорил, руководитель информационного отдела. Расскажи, что входит в твои обязанности?
— Реклама, создание имиджа, работа с брендом, со спонсорами. Очень неоднозначная роль. Я занимаюсь разными вещами в самых различных сферах, но в рамках процесса коммуникации. Или, скорее, коммуникаций. В общем, такой объединяющий персонаж, вокруг которого должны все сосредотачиваться ради общего дела. Возможно, именно это позволило мне осознать, что ситуация в реальности становится всё хуже и хуже. Недавно я прочитал вещи, которые меня сильно впечатлили.
—Какие же?
— «План демократического возрождения» Личио Джелли и «1984» Оруэлла. Там описано всё, что происходит сегодня. Процесс, который начался достаточно давно. Ко всему прочему этот процесс прекрасно поддерживается правительством. Концепция, согласно которой сегодня можно говорить всё что угодно, поскольку завтра все это забудут, равно как и другая концепция, «качество — это не главное», имеют одну основу. Существуют очень стойкие правила производства информации, и существуют серьёзные интересы, манипулирующие этими правилами, которые в итоге становятся фундаментом нашего общества.
— Например?
— Например, помнишь плакат «Ты нужен армии США»? Он прекрасно отвечал законам психологии социального поведения, согласно которым я забрасываю тебя сообщениями, очень точными, очень ясными, даю тебе стимул, а ты реагируешь. Таков обычный механизм реакции на рекламу, благодаря которому возникают наши желания.
—Ты начал рассказывать о своём обычном рабочем дне. Вернёмся к этому…
— Да, я говорил, что существенную часть рабочего времени трачу на то, чтобы выработать маленькие стратегии, с помощью которых один старается выкопать яму другому… Есть и настоящая работа, но она составляет меньшую часть. Возвращаюсь домой в полдевятого, после чего, сбросив давление, продолжаю обычную жизнь. Мне просто необходимо основательно сбросить давление, чтобы снова оказаться в нормальном состоянии. Приходится терпеть такое насилие, что нужно каким-то образом от этого избавляться… В общем, под вечер думаешь об уродливости системы, в которой ты находишься, о её крайностях и аномалиях. К примеру, о том, что иерархия устанавливается на основании фактической власти и не зависит от компетенции. О том, что часто нижестоящий знает больше того, кто командует, но должен подчиняться. Представь, что ты пошёл к врачу, у тебя болит живот, ты это чувствуешь и знаешь, что накануне что-то съел, а врач говорит, что у тебя отит, а ты, соблюдая правила игры, должен согласиться — да, отит. И ты терпишь боль в животе и принимаешь лекарство от боли в ушах, которое выписывает тебе этот безумец. Существуют законы, есть целая наука, но всякий думает, что знает больше. Всё подчинено принципу «я зарабатываю больше тебя, значит, я знаю больше тебя»,и возвращается к упомянутой формуле, согласно которой качество не имеет больше никакого значения.
— Расскажи о своей семье?
—Моя мама происходит из состоятельного семейства, разорившегося в годы фашизма. Мой отец из рабочих, он учился, но был вынужден бросить учёбу, чтобы кормить нас. Родители были за границей, отец нашёл хорошую работу в Лондоне, работал в Германии, вернулся вместе с мамой в Милан после моего рождения. Не так давно они уехали из Милана. Отец мечтает провести свои последние годы в странах третьего мира, хочет увидеть другой образ жизни. Думаю, он тоже убеждён, что мы живём при особой форме диктатуры. Экономической диктатуры, весьма и весьма могущественной.
— Вернёмся к тому времени, когда ты был ребёнком. Кем ты мечтал стать в детстве?
— В начальной школе я был очень ленивым. Я мечтал стать школьным сторожем. Из всех профессий, которые я тогда знал, эта казалась мне наиболее лёгкой. Когда же я поступил в университет, моя позиция решительно изменилась. Скажем так, мне захотелось что-то сделать. В конце учёбы я пережил классический переломный период, то есть наспех сдал все экзамены, потом пошёл на альтернативную службу, потерял время и далеко не сразу получил диплом. После окончания университета в 1996 году занялся веб-журналистикой, что в те времена было явлением достаточно новым, освоил её язык и долго оставался в этой сфере, даже несмотря на кризис, который случился в начале 1999 года.
— То есть всё хорошо было пару лет?
— Да, начиная с 1996-го и весь 1998-й. Это было прекрасное время. Словно во второй половине 90-х вдруг вернулись 80-е. Деньги приходили легко, у всех. Открывались новые экономические горизонты, которые за двадцать четыре месяца как-то поблёкли. Была иллюзия возможного будущего, но потом развеялась.
— Будущее исчезло?
— Представление о нём. Уверенность в нём. В общем, всё, что случилось на планете после настоящего кризиса, включая падение башен-близнецов и всё прочее, было его следствием. Следствием нового мирового порядка.
— Не совсем понятно. Приведи пример…
— В одной книге Дона Делилло есть отличный диалог, террорист и писатель рассуждают об искусстве. В какой-то момент писатель говорит террористу, что именно он, террорист, может преобразовать искусство. На информационном уровне террорист (и поддерживающая его, даже косвенно, мировая сеть, слово) стал величайшим коммуникатором. И это, как бы ужасно ни звучало, сегодня мне кажется очевидным.
— Что же нас может спасти?
— Культура. Настоящая культура. Не производство и потребление культуры, а серьёзное изучение её сути и формирующего её языка. Не поглощать как можно больше информации, потому что информацией мы завалены, а отбирать её, выделяя наиболее важную.
— Слушаю тебя, и мне вспоминается одна фраза Энрико Берлингуэра. Он сказал ещё в 60-е годы: «Я не из тех, кто много читает. Я из тех, кто много перечитывает».
— Вот именно. Желание заглянуть вглубь, в то время когда все желают находиться и оставаться на поверхности, среди моря разливанного товаров и иллюзий, задумываться о которых опасно, потому что в тот момент, когда мы начнём что-то понимать, может возникнуть ответная реакция — революция.
— Вернёмся к кризису. Каковы его симптомы в нашей повседневной жизни?
— В информационном мире, к примеру, утвердилась традиция «вырезать и вставить». Информация, или, лучше сказать, сведения, бесконечный информационный поток, происхождение которого не имеет никакого значения, попадает в мировую машину, создающую из этой информации безумную мозаику. Чтобы не ходить далеко за примерами, возьмём издательское дело. Рецензии. В подавляющем большинстве это далеко не рецензии. Это «вырезать и вставить» из печатных изданий. Вот так. На первый взгляд информации слишком много, но это лишь отчасти верно. В действительности до бесконечности размножились средства воспроизведения, рециркуляции. Мы живём, будто бы оглушённые миллионом усилителей, которые в итоге повторяют одно и то же, а если кто-то и говорит нечто отличное, его заглушают голоса остальных. Даже если нам удаётся перехватить «другой голос», время бежит так быстро, что нам катастрофически не хватает его, чтобы что-то понять. Да и то, как мы расходуем своё время, зависит от того, как оно нам даётся. На работе, например, от него норовишь избавиться…
— В каком смысле?
— Отсутствие защиты, уверенности, работа без гарантий на будущее — это всё стороны одной медали: нашей жизни, которую мы проживаем в тревоге. Это «здесь и сейчас», не имеющее ничего общего с «остановись, мгновенье, ты прекрасно» Гёте. Наша реальность раздроблена, а мы подчиняемся биологическим часам, которые неумолимы. Вечное настоящее, лопающееся от страха, — ведь через час уже новый день.
Перевод с итальянского Ирины Боченковой
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
