Три года назад овцы стали неожиданно умирать. Из-за укуса комара, завезённого из Африки в покрышках для джипа, но на самом деле никто не знает, от чего она, эта эпидемия. У всех овец был синий язык. Были испробованы три или четыре вакцины, все неверные, от вакцин овцы стали больше умирать.
Мой дед, крестьянин, жил в небольшой деревне в центральной Сардинии. Моя мама в четырнадцать лет сбежала из дома, поехала в Рим, потом в Варезе, под Миланом, там познакомилась с моим отцом и зачала меня.
В Риме мама работала продавщицей в ювелирном магазине, в Варезе — медсестрой. После встречи с отцом, уроженцем Венето, работала до самой своей смерти в газетном киоске, взятом в аренду, который и был источником доходов нашей семьи иммигрантов.
В детстве я каждое лето проводил на Сардинии, у дедушки. Я попадал в удивительный мир. Мир бескрайней тишины и ослепительных красок. Мир, который тысячелетиями оставался неизменным, и который именно в то время начинал рушиться.
Дед мало говорил. Я помню его сидящим с сигарой возле камина. Он держал её наоборот, зажжённой частью во рту. Эта привычка, чтобы враг не заметил, осталась у него со времён войны.
Дед был моим проводником в древнюю культуру, который были доступны тайны природных явлений и животного мира. Дед олицетворял собой полноту человеческого бытия, обречённую на вытеснение собственным, всё более парадоксальным многообразием.
Шли семидесятые годы, телевидение объясняло Сардинии, что где-то далеко происходят удивительные вещи. В общих чертах: процветала дружба с Америкой, пророком в отечестве стал почти родной Майк Бонджорно1. Совсем недавно человек полетел на Луну.
Однажды вечером дед сказал мне, что зря на Луну летали, всё равно там ничего нет, в деревне дел полно. Но этих дел было уже недостаточно.
Я помню, как асфальтировали в 1978 году дороги моего маленького летнего рая. Помню разговоры моих сардинских сверстников, которые грезили о «континенте» (издавна на Сардинии так называют материковую Италию) и клялись ни за что здесь не остаться.
Надвигалось нечто значительное. Зигмунт Бауман2 в своей книге «Глобализация. Последствия для человека и общества» пишет, что «некоторые из нас полностью превращаются в подлинных «глобалистов», другие остаются привязанными к своей «местности» — такое положение и неприятно, и невыносимо в мире, где «глобалисты» задают тон и определяют правила игры в нашей жизни. «Локальность» в глобализуемом мире — это знак социальной обездоленности и деградации. Неудобство «локализованного» существования усиливается тем, что в условиях, когда общественные пространства отодвинулись далеко за рамки «локальной» жизни, понятие «локальность» теряет свой смыслообразующий потенциал, всё больше попадая в зависимость от направляющих и объясняющих действий, которые на локальном уровне не поддаются контролю… Неотъемлемой частью процессов глобализации является нарастающая пространственная сегрегация, отделение и отчуждение».
Бауман в своём тексте описывает процесс, ярко проявившийся на планетарном уровне в последние два десятилетия, но на Сардинии моего деда, Сардинии моего детства, этот процесс в каком-то смысле шёл всегда, достаточно немного иначе трактовать его, ограничив семантическое поле термина «глобализация» сферой колониальной политики в отношении завоёванных земель.
Джулио Анджони в своём прекрасном романе «Целая вечность» (Millant’anni) рассказывает тысячелетнюю историю через судьбу главной героини, Сардинии, которая всегда, во все времена кому-то подчинялась.
Вплоть до наших дней.
В этой книге действующими лицами являются отдельные персонажи, семьи, группы, но народ — никогда. Потому что сардинского народа исторически не существовало, по крайней мере, в том появившемся во времена Возрождения смысле, к которому мы привыкли.
Это рассказ о суровой земле, где природа господствует над историей и одновременно смягчает боль разлада человека с остальным миром. Схоже описывает ситуацию Гавино Ледда в автобиографическом романе «Отец-хозяин» (Padro Padrone), повествуя нам о драматической судьбе сардинского мальчика, сына пастуха, захваченного процессом глобализации (а попросту — необходимостью личного освобождения).
Итак, я вернулся на Сардинию моего детства, чтобы поговорить с разными людьми о работе. О работе в наше время. Я говорил со многими жителями острова. Среди всех свидетельств, которые я собрал, эта история в определённой степени показалась мне наиболее характерным примером.
В истории Доменико отразились сильные стороны человека, который хочет что-то понять и изменить. Именно в таком порядке.
Не идя на компромисс с системой, которая всасывает тебя в круг своих ценностей (то есть потребительской психологии, кризиса идентичности), которая считается только с собственными интересами.
Сегодняшняя Сардиния Доменико не имеет ничего общего с чудесным краем моего детства.
Это уже не безмолвная земля моего деда.
И всё-таки в её шуме, её жалобах, не слышно эха далёких времён.
Доменико — пастух нового, скорее даже, новейшего времени, имеющий нестабильную работу, объяснил мне, что можно попытаться спасти природное наследие, вернуть свои исконные земли, не безрассудно действуя, но пытаясь понять.
Понять, почему нельзя просто пользоваться красотой, — и насколько сложно сохранять и передавать её из поколения в поколение даже тогда, когда, возвращаясь к Бауману, глобалисты задают тон и устанавливают правила игры.
***
— Что это значит — быть пастухом на Сардинии сегодня?
—Умереть с голоду — вот что это значит.
— Почему?
— Потому что несколько лет назад нам удавалось кормить семью и даже немного откладывать. Сегодня мы едва выживаем. Буквально умираем с голоду, это не преувеличение.
— А что произошло?
— Цена на козье молоко, за литр, изменилась с тысячи семисот лир до пятидесяти евроцентов3. Может, ты помнишь, по телевизору показывали выступления против квот на молоко в Ломбардии…
— В 2003 году, если не ошибаюсь.
— Да, был момент, когда в Италии обратили внимание на эту проблему. Но протестовали-то животноводы, разводящие крупный рогатый скот. При лире мы говорили, что они — миллиардеры, сейчас говорим, что они — миллионеры. Как ни называй — по-прежнему богачи. Это был протест богачей против других богачей. Ситуация на Сардинии совсем иная. Пастухи — не миллионеры. С появлением евро взлетели цены на корма, сельхозтехнику, а за наше молоко стали платить половину. Расходы вдвое увеличились, доходы стали вдвое меньше. Но об этом никто не говорит. Мы же не бросились захватывать аэропорты. Кстати, ты знаешь, сколько человек занято на Сардинии в пастбищном животноводстве?
— Нет.
— Более пятидесяти тысяч. Есть целые семьи, где все так или иначе заняты в нашем деле. Ты что-нибудь слышал на национальном уровне о том, что здесь происходит?
— Не особенно…
— Мы полностью брошены. Вся наша работа обесценена. Пастбищное хозяйство всегда было ведущей отраслью Сардинии, но теперь оно умирает, и никому до этого дела нет. О Сардинии говорят, когда Бриаторе* приезжает отдыхать на Коста Смеральда — тогда, конечно, о ней говорят!
— Вернёмся к тебе, к твоей истории.
— Я, как и многие на Сардинии, работаю пастухом, полный рабочий день. У меня двести овец, я купил их, вложив в это деньги, в том числе доставшиеся мне от отца. Он умер от силикоза в пятьдесят шесть лет, в Бельгии, куда уехал в пятидесятые годы работать на шахте. Короче говоря, я встаю в пять утра, иду на пастбище и каждый день дою молоко, чтобы сдать его этим ненасытным скупщикам.
— Почему ненасытным?
— Потому что раньше они кормились государственными субсидиями, областными дотациями, помощью отраслевых профсоюзов. Открыли себе фирмы, реконструировали молокозаводы, перестроили всё заново по европейским нормам. И, став силой, захватили в свои руки всё управление рынком молока, вертят им, как хотят. Мы доведены до положения рабов. Да-да! Потому что именно такой механизм делает нашу работу нестабильной, при том, что овцы — наши, и мы — частные предприниматели, состоим на учёте в налоговой инспекции, платим НДС. Промышленники устанавливают цену на молоко, как им удобно, и сообщают её нам, когда им вздумается. Как участников рынка нас просто нет. Нет такой инструкции, которая защищала бы последние колёса в телеге, то есть тех, кто это молоко производит, нас, пастухов.
— Рабы, которые платят НДС...
— Зарегистрированы в торгово-промышленной палате. Мы производим молоко и сдаём его скупщикам по ценам, которые они устанавливают. Сдаём всё, до последней капли, финансовая полиция контролирует. Если я что-то не сдам, значит, я уклоняюсь от уплаты налогов, ведь подразумевается, что из молока, которое я не сдал, я незаконно сделал сыр и продал его, а этого достаточно, чтобы считать меня преступником.
— Значит, ты можешь только доить и сдавать молоко.
— Всё верно. В соответствии с правилами молочной монополии, установленной скупщиками по взаимному соглашению.
— Объясни мне, как работает этот механизм?
— В ноябре, после забоя ягнят, начинается молочная кампания. Скупщики объезжают всю Сардинию, договариваются, а мы, припёртые к стенке, вынуждены, чтобы сдать молоко, соглашаться с установленной для нас ценой. Мы должны это делать по закону, выбора нет, либо, как я тебе уже говорил, прослывёшь неплательщиком налогов, который не соблюдает квоты по молоку.
— И никто вас не защищает?
— Ровным счётом никто. Ни областная администрация, ни государство, и уж конечно, ни объединённая Европа, которая высосала из нас все соки. Вот, например, с 2003 по 2005 год количество краж на Сардинии выросло на шестьдесят процентов. Всё это напрямую связано, воровство и люди, которые работают, но едва сводят концы с концами. Люди, которые доведены до отчаяния. Люди, которые делают всё, только бы выжить. В то же время мы зависим от преступных организаций, а их никто и пальцем не тронет, слишком они могущественные, неприкосновенные.
— Что это за преступные организации?
— Банки. Которые предлагают тебе кредиты, чтобы начать дело. Проценты-то остались те же, а доходы от молока и мяса вдвое уменьшились. Кто при этом сможет выплачивать банкам?
Вот так и попадают в лапы к ростовщикам или становятся преступниками. На выручку от молока мы, я и моя семья, можем сегодня продержаться, именно продержаться, дней двадцать в месяц. Это в лучшем случае. Иногда и того меньше. Тогда как пять или шесть лет назад нам хватало на весь месяц, и ещё кое-что получалось откладывать. В то время многие вдохновились кредитами, которые теперь больше не могут выплачивать. Отчаянный выход — продать скот. Сразу получишь наличные деньги. А потом останешься ни с чем. Потому что другой работы нет. Так что сардинский пастух может выбирать сегодня между медленной смертью, когда его душат оптовики — скупщики молока, и банки, или быстрой смертью после того, как он продаст свой основной капитал, животных.
— Других вариантов нет?
— Все заводы закрыты. Летом можно поискать сезонную работу. Когда доить некого, приходится приспосабливаться. Например, пойти разнорабочим. Кто в состоянии этим заниматься, идёт. Остальные умирают или воруют.
— Расскажи о своей семье.
— У меня жена и три маленьких ребёнка, школьника. Моя жена не работает, ещё и потому, что работы всё равно нет. Конечно, напряжение сумасшедшее. Думаешь, что приходит в голову, что хочется сделать, когда сталкиваешься со скупщиком, который шантажирует тебя на вполне законных основаниях, при поддержке банков и политиков? Лучше тебе этого не знать. Кучка оптовиков распоряжается всем нашим имуществом, имея при этом неплохие капиталы, возможность делать всё что угодно. Подумай, сколько стоит литр воды, любой минеральной воды из любого источника…
— В Милане, например, может стоить один евро.
— Вот видишь, больше, чем наше молоко. Литр воды стоит таких денег. Литр козьего молока, включая работу пастуха, оценивается вдвое меньше. Молоко покупается у нас почти даром, а потом экспортируется в Турцию, где перерабатывается и возвращается в Италию уже в качестве сардинского сыра. Здесь продаётся под маркой натурального биологического продукта, с этикеткой «от пастуха», ещё и с нарисованными нурагами4… На Сардинии тысячу лет уже молоко производят, но нам так и не удалось получить марку DOC (контроль качества по происхождению). Ты знаешь, что настоящий пармезан производится в Италии в области Эмилия-Романья. Сардинский же сыр производится в Турции, но ты этого не знаешь. Тут не без спекуляций посредников. Возьмём, к примеру, мясо. У нас оно покупается, предположим, за сотню. Проходит через посредников и идёт на продажу в розницу. Мясо, которое отправляется отсюда, оказывается на итальянских рынках уже за четыреста. То же самое с молоком. Почти то же самое с помидорами на Сицилии, да и во многих других отраслях. Производитель всегда проигрывает.
— Сколько ты зарабатываешь в месяц?
— Трудно сказать. У нас нет фиксированного оклада. Пастух зависит от погоды. Если идёт дождь и трава растёт, молока будет много, если засуха, какое уж тут молоко. Попробую посчитать в среднем. Несколько лет назад эта цифра могла составлять от двух до трёх миллионов лир. Ты спокойно жил и ещё кое-что откладывал. Сегодня, по таким же примерным подсчётам, выходит половина, или чуть меньше половины. Ты говорил мне, что берёшь интервью у тех, кто перебивается случайными заработками, не имеет постоянной работы. Так вот, я, хоть и являюсь пастухом на полный рабочий день, отношусь к разряду временных работников. Со свободным графиком к тому же, потому что кроме основной работы приходится браться за всякую халтуру, какую найду. Знаешь, с каких пор мне не платят за молоко?
— С каких?
— С декабря. Сейчас уже апрель, а я ещё не видел ни гроша. И не знаю, когда получу деньги. Это тоже новшество последних лет. Производитель снабжает оптовиков, а те решают, когда тебе заплатить… Мы ждём, звоним на молокозаводы, требуем свои деньги, нас переключают на другую линию, полчаса мы слушаем музыку, затем связь обрывается, мы перезваниваем, нас просят перезвонить завтра, потому что начальника сейчас нет, но его и завтра не будет. Обычный сардинский пастух с некоторых пор половину своего времени тратит на то, чтобы слушать мелодии на автоответчике.
— То же самое происходит с большей частью выпускников вузов в компаниях, куда их должны принимать или, лучше сказать, нанимать на работу.
— Возможно, у них те же проблемы, что и у пастухов. Это работники меняются, а начальники-то остаются. С одной стороны те, кто становится всё беднее, с другой — те, кто становится всё богаче. Проблема в том, что количество бедных увеличивается, а богатых — уменьшается. И такая установка уже порядком достала. Всё дело в общем безразличии. Возьмём хотя бы Сардинию. Мир пляжей и голых задниц. Миллиардеров, которые нас завоевали. Туристических посёлков, принадлежащих предпринимателям из Ломбардии и Венето. Сардинии больше нет. Она стала курортом. И самое страшное, что это в какой-то степени зависит от нас.
— От вас?
— От нас, сардинцев, всех нас. Мы любезны до крайности с теми, кто сюда приезжает, но не умеем наладить отношения между собой. Скажу больше, мы терпеть не можем друг друга. Вот что надо менять, менять радикально.
— Как вы противостоите сложившейся ситуации в повседневной жизни?
— Мы, пастухи, пробуем объединиться. Но координировать свою деятельность не так-то просто. Небольшие группы, зачастую с личными разногласиями. Все мы в одной лодке, погрязли в долгах, не видим никакой возможности что-либо изменить… Одно время выходом была эмиграция, но, как рассказывают те, кто уехал, и там с работой сложно. Есть ещё один выход, жёсткий, но эффективный.
— Какой?
—Собраться и блокировать все аэропорты и порты Сардинии! Эта идея уже давно носится в воздухе. Не исключено, что она осуществится. Достаточно трёх тысяч участников. Пятнадцать дней никого не впускать, никого не выпускать. Вот тогда на нас обратят внимание. Тогда поймут, что в Италии есть регион, который умирает. Народ, обречённый на вымирание. Ты, например, житель севера, что-нибудь знаешь о «синем языке»?
— Синем языке?
— Вот-вот, ничего ты об этом не знаешь! Вы на материке вообще ничего не знаете о Сардинии. Все сообщения о Сардинии вьются вокруг морских пляжей. «Синий язык» — это эпидемия, которая уничтожила сотни тысяч овец. Сотни тысяч! А ты, весь из себя такой писатель, журналист, ничего ты об этом не слышал. Мы тут на Сардинии наслышаны о том, что в Китае курицы болели, а когда у нас происходит страшное бедствие, остальная Италия даже не в курсе. У меня лично из-за этой эпидемии пало сто сорок овец из двухсот пятидесяти. Катастрофа.
— Поскольку информация об этой эпидемии до нас не дошла, или была минимальной, расскажи вкратце.
— Три года назад овцы стали неожиданно умирать. Говорят, из-за укуса комара, завезённого к нам из Африки в покрышках для джипа, но на самом деле никто не знает, отчего она, эта эпидемия. У всех заразившихся овец был синий язык — вот откуда название болезни. Были испробованы три или четыре вакцины, все неверные, от вакцин овцы стали больше умирать.
— Умирать от вакцины?
— Да. Вакцины среди прочего прошли испытания в Тренто, на тамошних овцах, то есть другой породы. Так что, когда вакцины, как положено по закону, применили здесь, стало только хуже. В прошлом году было выделено не знаю сколько миллиардов на борьбу с «синим языком». Половина этих денег растворилась в территориальном управлении здравоохранения, остальные пошли на очередную вакцину, из-за которой у беременных овец случались выкидыши, а молоко стало синего цвета. Так что вакцины — это бизнес, обогащение управлений здравоохранения и фармацевтической промышленности за счёт нашего уничтожения. Нас решили прикончить. Отправить на бойню наш скот, заставить ввозить мясо из Англии и Голландии. Разве это не стратегия массового истребления?
— Ты не преувеличиваешь?
— Нет. На Сардинии три миллиона пятьсот тысяч овец. Больше, чем во Франции и Испании. Исконная Сардиния со своими пастухами мешает. С ней пытаются покончить, сделать из неё туристическую деревню компании «Альпитур»5. Все эти специально принятые мелкие постановления. Финансирование тех, кто уничтожает поголовье скота. Финансирование тех, кто бросает пастбища. Ситуация в промышленности мало чем отличается. Местные власти выделяют значительные субсидии на развитие промышленности, появляются дельцы из Бергамо, или ещё откуда-нибудь из Ломбардии, проматывают областные средства, набирают рабочих, которых тут же увольняют, объявляя о банкротстве, потом уезжают или открываются на другой манер, обходя закон, получают новое финансирование и снова берут уволенных рабочих. А те поддались иллюзии, поверили радужным перспективам, и вдруг, ни с того ни с сего, оказались на улице без единого гроша в кармане, без надежд на будущее, а у них семьи и выплата кредита лет на сорок. В строительстве, к примеру, дома будто специально делают непригодными для жилья, потом сносят, чтобы построить ещё хуже. Вот так. Всем плевать на историю Сардинии, тысячелетние традиции её народа. Сегодня Сардиния — это Бриаторе.
— Ты явно что-то имеешь против Бриаторе…
— Скажем так, сардинские пастухи охотно поджарили бы его на вертеле. Они купили земли у несчастных сардинцев, вложив тысячи евро, и построили туристические деревни для миллиардеров. Сардинцам туда не попасть, разве что в качестве посудомоек на летний период. А эти миллиардеры потом появляются на телевидении и признаются в любви к Сардинии. Какой Сардинии? Той, в которой сардинцы тебе прислуживают, тапочки приносят?
— Что ты думаешь о будущем своих детей?
— Ужас. Старшему сыну пятнадцать лет, он учится в сельскохозяйственном техникуме. Раньше я брал его с собой на пастбище. Но теперь, в этой ситуации… Конечно, я бы хотел, чтобы они остались на Сардинии, чтобы сохранялись наши традиции, обычаи, которые передавались веками. Жизнь в деревне тяжёлая, зато независимая, связанная с природой и её законами. Мне такая работа нравится. Сам себе хозяин. По крайней мере, был. Сегодня для моих детей ситуация совсем иная. В общем, пока я хочу, чтобы они хотя бы закончили учиться. Потом неплохо бы в университет, но на это нужны деньги, а их нет. Я боюсь за своих детей. Отчаяние может толкнуть на невероятные поступки. Один мой друг, например, хороший, честный работник, у которого семья, и едва сходятся концы с концами, в один прекрасный день понял, что больше не может.
— И что он сделал?
— Взял игрушечный пистолет и пошёл в банк.
Перевод с итальянского Ирины Боченковой
1Майк Бонджорно (род. 1924) — популярный итальянский шоумен, телеведущий и киноактёр американского происхождения.
2Зигмунт Бауман (род. 1925) — британский социолог и философ польского происхождения.
3При введении 1 января 2002 единой европейской валюты курс обмена составил 1936,27 лир за один евро.
4Нураги — древние каменные сооружения на острове Сардиния. Представляли собой укреплённые жилища и культовые места, использовались как оборонительные сооружения. Относятся главным образом к эпохе бронзы, а также ко времени раннего железа.
5Компания «Альпитур» (Alpitour World) — ведущий международный туристический оператор.
*Флавио Бриаторе — известный итальянский бизнесмен, топ-менеджер «Формулы-1», постоянный фигурант итальянских таблоидов.
