90-е мы теперь воспринимаем как годы заблуждений и катастроф. Энтузиазма по поводу перехода от электромеханики к новым формам электронной коммуникации. Мы словно оказались перед лицом новой экономики.
Когда-то были рабочие. Конечно, они есть до сих пор. Но не как класс. Таковыми они остаются лишь для немногих, влюблённых в (умозрительную) фордистскую модель и в миф (левацкий и очень живучий) о революции, которая могла бы от них произойти, если бы не разразилась Октябрьская революция в России и если бы наши 60-е и 70-е годы оказались иными — словом, если бы реальность, в которой мы живём, была другой — сейчас и раньше. Последний великий фильм об этом историческом уклонизме — «Рабочий класс идёт в рай» — и впрямь привёл нас в рай.
Рай, на самом деле совершенно отличный от того, которого мы ожидали, от того, что являлся в наших снах.
Вышло что-то вроде мира (рая) навыворот.
Мира, в котором отцы-бедняки жертвуют всем, чтобы дать образование своим детям, которые оказываются ещё беднее, чем их родители, и в чьём списке расходов на первое место выходят продукты питания.
Мира, в котором сантехник за день может получать больше, чем преподаватель высшей школы за месяц. Конечно, лишиться сантехника в краткосрочной перспективе гораздо драматичнее, чем внезапно остаться без замечаний по истории философии. В этой же краткосрочной перспективе доценту трудно переварить подобную реальность. В долгосрочной — мучительно.
Всем стоило бы задуматься об этом.
Как-то ночью мне пригрезилась (вправду пригрезилась) кучка выпускников-политологов, столпившихся под окнами сантехника в ожидании, пока тот выбросит им остатки не доеденных за ужином суши. Сантехник, в какой-то момент высунувшийся из окна, чтобы посмеяться над гуманитариями, был в мехах и с накрашенными ногтями. Конечно, это сон. Вроде фантазий Фантоцци, только с апгрейдом, подобающим XXI веку.
Но вернёмся к рабочим.
Десять лет назад газета «Либерацьоне» послала меня в Турин на ФИАТ — или по крайней мере на то, что от него осталось, — чтобы проинтервьюировать рабочих. Отчаянный вид большинства проходных завода, некогда самого знаменитого в Италии, с проржавевшими и поросшими травою воротами, являл собой образ производства, которое оказалось оттеснено на обочину и не имеет больше ничего общего с историей, запечатлённой в нашей памяти. Само слово «класс» отражает образ мышления, которого больше не существует, и только книги о нём толкуют. Наиболее оптимистичные.
Так вот. Десять лет назад на ФИАТе каждый работал на себя, с помощью агентства, представляющего на ФИАТе его интересы. Левое движение было очень слабым, практически отсутствовало, и состояло из пожилых людей, помнивших лучшие времена. Более молодые, оснащённые сотовыми телефонами новейшего поколения, о политике и слышать не желали. Их реальные потребности, их возможность (внушённая) желать здесь и сейчас то, что, как тебе втолковывали ежедневно, для тебя совершенно необходимо, было их евангелием. Даже для тех, кто занимается писательством, дело обстояло именно так.
Никакого будущего своими руками — только новая модель мобилы в конце каждого месяца.
Чересполосица идентичности, повторяющая чересполосицу собственной социальной роли и собственного дохода, которая сбивала с толку на карнавале бесполезных привычек, к тому же отягощённых как соображениями престижа, так и тем, что идеология заменилась рынком.
В том раю, в который время нас привело, были и остаются товары и их цвета, великий кормчий сверхбогат (и при этом похож на первого встречного) и даёт всё с необыкновенной лёгкостью, потому что он лучше всех и может позаботиться обо всех.
Новое божество из глобального дискаунтера.
Помню, как в университетские годы я неспешно участвовал в политических дискуссиях.
После очарования «Чистых рук» (идея комфортабельной революции, идущей прямо сверху) последним объектом идеологической распродажи стало «Государство».
В Милане, где я учился, в начале 90-х проходили различные банкеты (большей частью — «Лиги Севера», но не только), на которых собирали подписи против «Государства». Решение было у всех перед глазами. Полная приватизация. Приватизация — это современно и эффективно.
Приватизация — и никаких проблем.
В тогдашнем представлении государство было спящим забюрократизированным чудищем, более того — чудищем, лежащим в коме, тем, что отделяет итальянцев от исполнения их желаний. Приватизированная собственность, напротив, была как раз тем самым объектом их (наших) желаний. Смутным объектом, потому что он не давал ответа на основной вопрос: собственность, приватизированная кем? В действительности это не было столь важно. Главное, чтобы кем-то.
Хозяином. Хозяином, ставшим таковым, потому что он на месте продемонстрировал, что им является. Упорным трудом.
Конечно, времена действительно изменились.
В начале 70-х Нанни Балестрини в своём романе «Хотим всего» вывел фигуру рабочего, который, можно сказать, неосознанно, основываясь на своей тысячелетней крестьянской культуре, участвовал в решении насущных производственных вопросов. В то время это была книга-прорыв.
Ничего не прорвавшая.
Как действующее лицо (персонаж) сегодняшнего рабочего, пожалуй, лучше всего в последние годы изобразил молодой Франческо Децио (вместе с Джорджо Фалько, давшим в «Кофе-паузе» собирательный портрет временного сотрудника) в своём романе «Никола Рубино поступил на завод».
Существует новая мощная рабочая литература — но её не продвигают критики, которые любят американских писателей и иронические детективы, такие умиротворяющие, ловко сделанные и хорошо продаваемые.
Вот один пример из книги Децио, взятый из монолога инженера, который принял в свою фирму шестьсот новых работников, заключив с ними договор как с трудовым коллективом. «Чтобы успешно выполнить нашу миссию, нам нужна молодая команда, гибкая и хорошо мотивированная, обладающая ноу-хау и нацеленная на проблем-солвинг. Нам нужны корпоративные решения по информационным пакетам для интегрированных действий, стаф, который способен действовать с высокой степенью автономности. Вот что нам нужно. Ещё я хотел бы обратить ваше внимание на то, что вы работаете в динамичной и стимулирующей среде. Прошу также запомнить: очень важны координирующие усилия. Мысль и действие должны пребывать в идеальной синергии с вашими начальниками участков. Мы — молодая фирма, лидер своей отрасли. Современная и хорошо оснащённая фирма, которая предлагает клиенту инновационные системы развития. Фирма, которая намерена расти. Которая верит в Будущее. Фирма, внимательная к формированию человеческих ресурсов».
Фрагмент, знаковый в человеческом плане, а также в плане лингвистическом, тоже крайне любопытном. Речь «хозяина», обращённая к новым сотрудникам.
С точки зрения языка это наполовину масонские формулы, перенесённые в Силиконовую долину, наполовину — сильные проявления ломбардских корней.
Ломбардских — в метафизическом смысле. Речь идёт о Ломбардии, в которой товары красноречивы, а мы стали винтиками единой машины.
Это невозможный язык.
Для невозможной жизни.
Если «язык — это власть» (Ролан Барт), то сегодня как никогда его задача — оставаться эзотеричным. Даже ценой пустоговорения.
Чтобы подчеркнуть собственное превосходство.
Собственную решительность.
Чтобы напомнить подчинённым, что они — «человеческие ресурсы» (любопытно, что это словечко использовалось среди прочих «Красными бригадами» в период их наибольшей распространённости в Италии).
Эти отношения между языком и властью существовали всегда.
Сегодня — как прежде.
Сегодня, пожалуй, они более «глобализированы».
Более нафаршированы «проблем-солвингом» и «ноу-хау».
Более грубы и смертоносны.
Животны.
Вплоть до шутки о секретарше, которая сообщает своему шефу, что намеченное на сегодня совещание откладывается «сайн дай», преобразуя таким образом латинское sine die («на неопределённый строк») в уродца английского вида.
И так во всём.
Это — наша эпоха. Наша история.
Но история всегда состоит из интерпретаций множества индивидуальных историй, и поэтому я пытаюсь рассказать их как можно больше.
Среди прочих я выбрал историю Армандо и Анджело.
Это две разные истории, которые объединены общим разочарованием одних и тех же лет, прожитых бок о бок. Одних и тех же закончившихся мечтаний.
Повседневностью, которая наступает всё настойчивее.
***
Армандо: О нас много не говорят. Полторы тысячи человек без трудовой перспективы. Мы неинтересны газетам, телевидению.
— Ну да, вы же не Леччизо.
Анджело: И даже не Франзони. Но в других случаях, например в случае с «Посталмаркетом», от закрытия которого пострадало бы куда меньше людей, о нём говорили. Наша же проблема в отсутствии информации…
— Ну так давайте же восполним этот пробел. Начнём прямо с вас, с ваших 70-х годов.
Армандо: Когда я поступил на завод, в 1969 году, «Италтел» был самой большой итальянской телекоммуникационной компанией в Италии. Да и не только в Италии.
Анджело: Я пришёл чуть позже, в 1974-м. После ремесленной школы год отучился в профтехучилище и потом стал рабочим на «Италтеле».
Армандо: Это были необыкновенно бурные годы. 25 тысяч сотрудников, а в конце 70-х, когда их стало уже свыше 30 тысяч, начался спад, который и привёл к нынешнему состоянию полного упадка.
Анджело: Моя специализация — электроакустика, я всегда музыку очень любил. Тогда, в 70-е, на заводах был какой-то мощный фермент. Мы действительно верили, что строим лучший мир. Без эгоизма. С солидарностью, взаимопомощью. С достоинством. С чем-то таким, отчего возникало ощущение, будто…
Армандо: Будто иной мир возможен?
Анджело: Да. Более того — будто мы сами строим его. Ну, как-то так.
— Что ещё можете рассказать о том времени?
Армандо: Тогда на заводах были живы завоевания, которые мы начали терять в следующее десятилетие. Это были годы борьбы. Была компартия, были всякие движения. Те же «Красные бригады», которые, прежде чем они стали сходить с ума и начали убивать, были очень распространены среди рабочих. А потом, с вырождением «Красных бригад», с убийством Моро, даже ещё раньше, с «историческим компромиссом», с ростом беспорядков, дорога затруднялась. С каждым годом всё больше и больше. И с каждым годом всё явственнее. Вот для примера 1982 год. Тогда проходил референдум о системе прибавок к зарплате в зависимости от роста цен. Мы знаем, что теряем свои права, что всё рассыпается в прах. И пришло к сегодняшней ситуации, когда хлеб, завоёванный годами борьбы, мы самым что ни на есть прогрессивным образом полностью потеряли. Наша история — это история прав сначала завоёванных, а потом навсегда потерянных.
Анджело: Нисходящая парабола, которая, похоже, в этот самый момент показывает приближение к концу.
Армандо: Начало этого конца определённо пришло в 1999 году, с приватизацией. Когда «Италтел» был приватизирован Марио Мутти — бывшим совладельцем «Пармалата» и ещё кучи всего.
Анджело: И здесь уже ничего понять невозможно. То есть с определённой точки зрения многое можно понять. Но для этого надо отслеживать пересечения интересов «Пармалата» и «Чирио», посмотреть, что случилось с компаниями концерна «Пармалат» в Южной Америке, надо вернуться к тому моменту, когда менеджеры-идиоты начали разрушать процветающую и престижную фирму, низведя её от 30 тысяч сотрудников к считанным сотням, чтобы сбить цены.
— А 90-е вы как воспринимаете?
Армандо: Как годы заблуждений и катастроф. Энтузиазма по поводу перехода от электромеханики к новым формам электронной коммуникации. Мы словно оказались перед лицом новой экономики. Она казалось просто каким-то чудом, но о ней никто ничего не знал. Огромная ответственность лежит на правительстве Проди, который, чтобы подогнать Италию под Европу, начал дикую приватизацию, прямо по живому телу рабочих. Я имею право так говорить, я ж всегда левых поддерживал.
Анджело: В 1999 году казалось, что приватизация завода принесёт его возрождение. «Италтел», который в то время был преобразован в «Текносистеми», а с приходом Мутти стал «Текноэудозия» (после слияния с другой его компанией, «Эудозия»), в конце концов преобразился в «Текносистеми Груп».
Армандо: Путём поглощения и других компаний, включая фиктивные.
Анджело: Но с твёрдым обещанием не сокращать рабочие места до 2002 года, которое действительно выполнялось. До 2002 года. Потом случилось пришествие мегаменеджеров, которые все были чьи-то дети или друзья. Которых мы ни разу в глаза не видели. Мы вообще не знали — работают ли они, существуют ли они. Им платили, это точно.
— А вам?
Армандо: Нам… кризис висел в воздухе, совсем рядом. Короче, с марта 2003 года нам начали урезать зарплаты. Сначала по жребию — пошли в ход закрытые барабаны, как в лотерее, к этому относились с пониманием, даже выражали род солидарности — ведь конечной целью было спасение завода. Но солидарность эта была только на низовом уровне. Рабочие первыми сталкиваются с кризисом. Это мы вставали на защиту, своими карманами. В то время как наверху спекулировали без зазрения совести.
Анджело: Со временем иссякли запасы от поставщиков. Работа кончилась в буквальном смысле слова. Уж не знаю, что там администрация намудрила. Хотя, пожалуй, знаю. Тот, кто защищает свой капитал, не борется за свою жизнь. Тот, кто защищает своё рабочее место, — борется за физическое существование, своё и своих близких. Это два мира, в них нет точек соприкосновения.
Армандо: Вернёмся к нам. Так вот, начались жребии. И увольнения. Всё это — в условиях расчленения промышленной группы, её ликвидации. В середине 2003 года пришли специальные представители. И в декабре того же года было введено внешнее управление. Сегодня нас 30 человек, у нас всё ещё контракты с «Текносистеми Груп». Ещё триста человек с урезанными зарплатами и все на индивидуальных договорах были переведены или сами перешли в «Сирти», в той же сфере разработки и создания телекоммуникационных сетей. Никто и не заметил разницы. Названия компаний продолжали меняться, сами они разделялись и объединялись. Имена рабочих не меняются, меняются их зарплаты.
Анджело: Мало того, они просто исчезают.
— И каковы сейчас ваши перспективы?
Армандо: Отчаяние. Ну, лучше сказать — спокойствие. То самое, которое нас призывали сохранять профсоюзные деятели, покуда всё не пошло прахом. Спокойствие, которое привело нас к отсутствию перспектив. Кто наймёт сегодня 52-летнего? Кому нужно моё резюме? Я попробовал устроиться в международную компанию. Должен был объяснять им, в чём заключается мой предыдущий опыт работы, мои специализации, некогда очень востребованные.
Анджело: У нас глава правительства, который говорит, что итальянцы такие молодцы, что с какими-нибудь подработками, как-нибудь мы перебьёмся, а потом всё образуется… Выживем, короче говоря. А это совсем не то же самое, что жить.
— Какие у вас отношения с домашними?
Анджело: Я холостяк. Старюсь не заставлять волноваться моих пожилых родителей. Мой отец всю жизнь был строителем. Голосовал за социалистов, но нельзя сказать, чтобы сильно интересовался политикой. Думал о том, как семью прокормить. Мать — домохозяйка. Конечно, частенько я спрашиваю себя: а профсоюзные вожаки — что они сейчас делают? И не знаю, что отвечать. Или, точнее сказать, знаю: ничего, но этого я не говорю.
Армандо: Моя жена была «эмигранткой». В детстве её увезли в Латинскую Америку, а потом она вернулась в Италию. Прекрасно говорит по-испански. Она — одна из тех людей, о которых все забыли и которые по-своему пережили эпопею изгоев вроде тех, которыми сейчас оказались мы. Стравливать слабых со слабыми — это очень хорошо для хозяев. Их интересы не затрагиваются, а вся грызня идёт промеж нас. С сыном я мало говорю о политике и о делах на работе. Я хочу, чтобы заботы нашего мира как можно дольше его не касались. Не знаю, правильно ли это, но так я чувствую свой отцовский долг. Но кое-что он уже понимает. Понимает, что кроссовки «Найк» нельзя покупать. Чтобы купить «Найк», нужно ползарплаты потратить. Хотя должен сказать, что это очень прочная, хорошая обувь, он мне передал одну пару, я их больше года ношу, очень удобно. А в другой раз, почти случайно, мы заспорили о реформе образования. Сын говорил, что препод её защищала, а он разозлился, потому что ему она кажется просто ужасной. И он прав. Но обычно мы о политике не говорим.
— А голосуете за кого?
Армандо: Сначала я голосовал за коммунистов, а потом — почти за правых, то есть за социал-демократов.
Анджело: Я за коммунистов, потом, после «исторического компромисса», перешёл к пролетарским демократам, а сейчас голосую за Партию коммунистического возрождения.
Армандо: Я вообще не знаю, пойду ли я на следующие выборы.
Анджело: Ну и зря.
Армандо: Пусть мне сначала докажет кто-нибудь, что голосовать за Проди — это голосовать за левых.
Анджело: Ну, голосовать приходится за наименее мерзкого. Но вообще плевать на это дело — неправильно. Даже если не испытываешь энтузиазма.
Перевод с итальянского Михаила Визеля
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
