Милан — это город вечеринок, мест, где можно встретить правильных людей, где возможности растут как грибы. Жаль только, что собирать грибы съезжается вся Италия, так что от них и тени не остаётся.

После разговора с Алессандрой я много о чём размышлял.

Например, об изумительном начале одного романа: «Знаете, как это бывает у мальчишек. В том нежном возрасте, в котором надежды сияют нетронутым блеском и сила наших желаний кажется невероятной, — до той поры, пока разочарование, которое играется с нами, представляясь видом храбрости, не наполнит каждый наш шаг» (Ромоло Бугаро. Храбрые и хорошие люди). Этот яростный incipit¹ — об Италии, об Италии последних двадцати лет.

Вспомнил я и о другой книге.

Более скромной с точки зрения литературы, но куда более амбициозной в смысле обещаемых практических результатов. Эта книга буквально подкупила меня своим сногсшибательным заголовком — мессианским, харизматичным и залихватским одновременно.

Она была погребена в одном из боковых стеллажей книжного магазина Фельтринелли на Соборной площади в Милане. И называлась «Как стать богатым человеком». Автор — Ники Чесворт, вышла в серии «Менеджер за 30 минут»².

Купить обязательно.

Поскольку у меня было как раз тридцать минут на то, чтобы удовлетворить более прозаическую нужду в углеводах и прочих питательных веществах, я заказал в «Макдоналдсе» обед № 4 и погрузился в чтение.

Вот что пишет занятой, очень удачливый менеджер: «Единственный способ разбогатеть — это думать позитивно. Не приходите в ужас от самих технических аспектов: выучите всё, что можно, изучайте финансовые страницы газет, а если что-то сбивает вас с толку, обратитесь к специалистам. Другая широко распространённая проблема состоит в том, что люди не любят думать о деньгах. Они надеются, что сумеют как-то выкрутиться, что всё образуется само собой. Но это не так. Нужно немножко напрячься. Проявить инициативу».

Правда здорово?

«Думать позитивно…» Эта фраза не нова. Она месяцами звучала в моей голове с голоса Лоренцо Керубини, известного как Джованотти³.

Но вернёмся к Алессандре.

Закончив университет, она, почти непроизвольно, приехала в город, который всем предлагает работу (или, лучше сказать, предлагал её сорок лет назад), и обнаруживает себя, в силу того «разочарования», которое Бугаро называет «храбростью», посреди кошмара, где все против всех, где каждая возможность оборачивается своей противоположностью и где приходится хорониться в тени успеха, который придёт, обязательно придёт, так что пусть себе годы спокойно проходят, пока не увянет молодость и мечты не рассыплются в прах в тени Миланского собора.

Милан — это город вечеринок, мест, где можно встретить правильных людей, где возможности растут как грибы.

Жаль только, что собирать грибы съезжается вся Италия, так что от них и тени не остаётся.

Конечно, работа есть.

Новая.

Невероятная.

Работа стажёра, например, над которой как-то не принято издеваться.

Стажёрство — это форма жульничества и вымогательства.

Отличие стажёра от практиканта (и от стародавних мальчиков на побегушках, которые, находясь в ещё более скромных обстоятельствах, «присматривались к делу») состоит в том, что стажёр ничему не обучается.

Оно заключается в том, чтобы без конца ксерить бумаги для профессора, который ведь когда-нибудь умрёт, лет через тридцать, и, если кто-то с лучшими рекомендациями не оставит тебя с носом, ты займёшь его кафедру.

Или в том, чтобы колотиться, делая всё (действительно всё), в конторе модного адвоката.

С благодарностью за то, что ты вообще там.

Много лет назад, размышляя над одной из многих коллизий такого типа, я придумал фигуру (невероятно реалистичную, невероятно грустную) эдакого современного «поэта».

Я придумал фигуру одного из тех бесполезных дипломированных специалистов, ждущих «престижной работы» или который, как провозглашает Честворт, «не любит думать (только) о деньгах». Я выразил эту фигуру в сонете:

Я парень пятидесяти одного года,
Я живу с папой и мамой.
У меня много интеллектуальных
Книг. Я — поэт города.

Я не работаю. У меня диплом
По истории политэкономии.
Я уважаю Монтале и ненавижу Баттьято.
У Пиндара люблю Вторую песнь.

Я получил премию «Стихи в Порденоне
’92», а в «Туринской премии
’99» я удостоен специального упоминания

За сонет о блаженном Августине.
У меня два шунта. Живу
На папину пенсию. У меня свой мотороллер⁴.

К счастью, реальность Алессандры развилась совсем в другом направлении. Поняв, что в Милане работы (вознаграждаемой) больше нет, она из него уехала. Далеко от толпы амбициозных неудачников, которые завтра непременно станут богатыми и знаменитыми. А если не станут, то лишь по своей вине.

***

— Где ты училась?
— В Урбино. У меня диплом графика.

— А потом?
— Получила степень мастера в области современных искусств. Это было забавно. Десяток доцентов, объясняющих учащимся, уже дипломированным, всё, что можно, о формах выразительности в искусстве. Там был доцент по поэзии, по пластическим искусствам, по музыке, по дизайну. И надо сказать, воспринимался тамошний климат как-то странно: все понимали, что надо как-то занять время, прежде чем столкнуться с реальным рынком труда, который предоставляет не так уж много возможностей. Таким образом, приобретение разнообразных знаний превратилось в систему, заточенную под то, чтобы затратить как можно больше времени.

— Почему?
— Потому что до окончания университета занятость — то есть сам университет — была обеспечена. Понятно, что мастерская степень — это просто удлинение университетского курса, хотя там и созданы конкретные условия для моего выхода на рынок труда. После получения мастерской степени я выиграла стипендию — как предполагалась изначально, на то, чтобы проследить за графикой книги, рассказывающей в подробностях о получении степени мастера.

— Какая она была, эта стипендия?
— Тысяча восемьсот евро. На три месяца. Шестьсот евро в месяц.

— О’кей. Вернёмся к твоей первой работе.
— Так вот. Речь шла о чём-то вроде альманаха — с текстами лекций и фотоматериалами, накопленными за месяцы занятий. Издание предполагалось в Милане, мне надо было туда переехать, и я туда переехала. Вместе с другими ребятами — свежеиспечёнными мастерами мы нашли пристанище в лофте архитектурной компании. Жили все вместе в этом огромном сверхсовременном помещении — у каждого своя комната, с общими кухней и студиями. Всё это производило такое впечатление, что всё время хотелось что-то делать, постоянная творческая лихорадка.

— Стало быть, положительное впечатление?
— Абсолютно! Приехать из провинции или, как в моём случае, из замкнутого мирка и обнаружить, что тебя катапультировало туда, где, как тебе кажется, бьётся сердце всей страны, — это потрясающе. Но мне понадобилось не так много времени, чтобы понять: сердце уже не бьётся и мы повторяем один и тот же фарс. День за днём я замечала, что всё перекошено в сторону будущего, которое никогда не наступит, даже самое ближайшее. Это отражалось даже на уровне языка.

— В смысле?
— В том смысле, что мы все жили «проектами». Этот термин меня сегодня почти пугает, потому что напоминает о тех днях. Так вот, речь никогда не шла ни о чём конкретном, это были только «проекты» — или ещё «престижные проекты». По-моему, словечко «престижный» выражало внешний вид чего-то грандиозного, что в конце концов так и оставалось только на словах.

— Вернёмся к твоей работе.
— С самого начала моей работы я столкнулась с массой проблем. Не творческих, конечно. Творчество пришлось забросить.

— А каких проблем?
— Проблем выживания. Стипендия пришла с трёхмесячной задержкой. Так что поначалу мне помогли родители. А когда деньги всё-таки пришли, подоспело время раздать долги и снова встал вопрос выживания. И всё усугубилось ещё одной заморочкой.

— Какой заморочкой?
— Это целый мир, о котором надо рассказать. Мир Милана, который надо испить — но который уж выпит. Не один год назад. Так что… дай-ка я расскажу тебе, как жила я — та, кто была буквально катапультирована внутрь этого мира. Это мир, в котором ты прежде всего должен изображать уверенность, которой у тебя на самом деле нет. Никаких неопределённостей. Всё на виду. И всё, как я уже упомнила, «престижно», даже если мои перспективы на самом деле весьма скромны и, понятное дело, не совпадают с перспективами всего города. Моим миром был мир «креативной» молодёжи — тех, кто, подобно мне, приехали сюда, полные прекрасных надежд, как говорится.

— Надежд на что?
— Сделать деньги быстро, немедленно. Иметь успех. Что-то из того, что действительно порой случалось в 80-е. И потом снова — в середине 90-х, когда только стал распространяться феномен интернета. Тогда тот, кто догадался вовремя сделать правильные движения, на самом деле сделал деньги. Даже молодые люди едва за двадцать, с которыми я потом познакомилась.

— А сейчас?
— А в наши дни — я говорю не о 2004 годе, когда я уехала из Италии, — остались одни выхолощенные идеи.

— Приведи мне какой-нибудь пример.
— Я могу тебе рассказать о десятках случаев. В сущности, всё моё пребывание в Милане проходило в таком духе. Я могу описывать тебе аперитивы, на которые приходишь, чтобы познакомиться с тем-то, кто знаком с тем-то, кто по дружбе мог бы…

— Но зачем всё это?
— Из-за сильнейшей тяги к «проектам», которые в конце концов таковыми и остаются. Приведу тебе в пример моих друзей-художников. В Милане куча художественных галерей. Основное занятие почти всех моих знакомых состояло в том, чтобы сделать «бук», портфолио, которое потом можно представить правильному галеристу, и тогда удастся сделать выставку. Так заставляли действовать те жернова светскости, которые могли предоставить доступ в золотой мир искусства, который весь держится на пиаре и абсолютно закрыт.

— А в твоём случае?
— В моём случае — я жила словно в зародышевом яйце в собственных иллюзиях. Закончив художественную редактуру книги, я продолжала жить в том лофте, с необходимостью платить пятьсот евро в месяц за комнату и с серией проектов, которые все, за исключением одного, растаяли, как снег на солнце. Представляешь, целые дни проходили в разговорах о великолепных инициативах, которые мало-помалу дадут свои результаты. Потом, вечером, снова приходилось думать о необходимых покупках. И о том, как заплатить стоматологу.

— Так что ты делала после книги?
— Я познакомилась с двумя состоятельными миланскими дамами, которые устали от своих работ и решили заняться каким-то новым делом. Среди всех и всяких инициатив эта, мне показалось (и правильно показалось), была единственная, что действительно могла принести мне денег. Проработав в течение долгого времени на самые знаменитые агентства, они решили использовать свои контакты и сделаться консультантами тех групп, которым понадобилось бы изменить свой имидж с точки зрения связи рекламы с тем, что они делают. Полная реструктуризация собственного публичного образа.

— А ты что должна была делать?
— Курировать графику проекта-презентации для агентств. Буклет, в котором анализировались и иллюстрировались изменения, которые необходимо было бы произвести для изменения образа.

— Сколько ты получала?
— Триста евро за проект. И мне их действительно давали делать. На бумаге, нормальный проект. Но поскольку это тоже чистая видимость, на реализацию графической части каждого такого проекта достаточно было 2—3 дня. Но на практике на них уходили недели, потому что оказывалось намного сложнее, чем казалось сначала. Для каждой работы требовалось проводить изыскания, перезваниваться… Всегда находилось что-то, что можно улучшить. Так что в конце концов за триста евро я работала 15 дней, часто с восьми до четырёх утра следующего дня. Часто без сна. И я была просто счастлива.

— Счастлива?
— Я знаю, что это глупо. Но, может, в глупой обстановке сам становишься глупым. Или просто я чувствовала себя включённой в производственную систему, которая работала на всю катушку. Только вот не производила ничего.

— Вернёмся к твоему выживанию.
— Через несколько месяцев я взяла «Секондомано», миланскую газету частных объявлений, и принялась за неё. Нашла работу бэбиситтера. Получала за парт-тайм пятьсот евро в месяц. Ходила в школу забирать того ребёнка, которого мне доверили, и держала при себе пять часов — водя в парк или находясь при нём дома, пока не вернутся родители. В общем, днём я зарабатывала на комнату. А потом, вечерами, принималась за «проекты» и снова начинала работать — до зари. Понятно, что с каждым месяцем это становилось всё сложнее… Продолжали происходить странные вещи как грибы появлялись инициативы, исчезающие на следующий день. Сколько людей потратили время и даже деньги, ничего не получив. Фотографы, например.

— Фотографы?
— Молодой фотограф, чтобы о нём узнали, должен создать «бук», как я уже говорила о художниках в целом. Это больше всего похоже на визитную карточку художника и выполняет её функции. Многие вместо «бука» предпочитают представить свои работы на CD-роме или на видео, но очевидно, что в любом случае за это надо платить. Причём быстро. Потому что успех приходит сразу, если приходит. Но на самом деле не приходит никогда.

— Что это значит: «успех приходит сразу»?
— Это фраза, которую я часто слышала. Видимо, она обозначает концепцию жизни, в которой всего можно добиться наскоком, и кто выше прыгает, больше хватает. Только вот это «прыгать выше других» означает, что надо вкладывать время и деньги, деньги и время, тратя их, а не зарабатывая. И потом, когда все прыгают, начинается что-то вроде землетрясения. В конце концов мы бьёмся круглые сутки даже не задаром, но платя за свою, так сказать, пропедевтическую работу, в ожидании работы, которая скоро окажется оценённой, успешной, престижной. Я, понятно, говорю о «художниках», которые для того, чтобы выжить, занимались чем-то совершенно другим. Или были папенькиными сынками. Проблема прежде всего в жилье. Я платила пятьсот евро в месяц за комнату. Но уже приличная «однушка» стоила вдвое больше. Почти никто из нас не зарабатывал наверняка тысячу в месяц, а ведь за квартиру надо платить.

— Картина нерадостная.
— Картина невротическая. Мы жили в неврозе. Однажды очень известная коммерческая студия, чьего названия я предпочитаю не говорить, предложила мне работу. Большую работу. Графику важного плаката. Который должен был быть развешан по всему городу. Кроме того, как всегда бывает в подобных случаях, эта работа наверняка дала бы мне возможность лучше узнать и познакомиться с правильными людьми, я могла бы получить новые заказы. Но дело всё затягивалось, интерес всё гас. Наконец мне объявили, что по политическим соображениям всё отменяется, окончательно.

— И ты?..
— Ну… поскольку саму-то работу я уже сделала, они всё-таки решили заплатить мне тысячу евро неустойки. Я была счастлива. Мне никогда ещё не платили тысячу евро одним разом. Только вот… эти деньги я до сих пор жду.

— Думаешь, дождёшься?
— Не думаю. В конец концов, то, на что я могла рассчитывать, — это были деньги от бэбиситтерства, которые, как я уже сказала, шли прямиком хозяину дома, в котором у меня была комната, позволяющая мне жить в Милане. Остальное — это были работы, которые я тебе описала, на которые я никак не могла положиться. И ещё постоянное унижение — просить помощи у родителей.

— А что они думали о твоей ситуации?
— Поначалу были счастливы. Наверно, все были ослеплены этой идеей — и я, и мои родители, и многие другие люди. Идеей, разумеется, старой — идеей Милана в духе 80-х годов. Милан стилистов и всего такого. От чего на самом деле осталась одна видимость. Милан, повторяю, хочет по-прежнему казаться тем, чем он больше не является. Словно живёшь в коллективной галлюцинации. Но мы уже об этом говорили.

— Давай поговорим о том, что было потом.
— Я переехала в Париж. Я знала одного парня, фотографа, очень хорошего, который в Милане, чтобы выживать, работал в компании сотовой связи, — он переехал в Париж и сразу принялся работать. Как фотограф, а не как продавец телефонных контрактов. В общем, мы с этим пареньком познакомились, потому что ходили есть кебаб в одно и то же место. В Милане кебаб — это лучшее для тех, кто должен выживать. Стоит три с полтиной, и в нём есть всё, да ещё и картошку жареную дают, полноценный обед для кого угодно! Лучшее, что есть в Милане, — это кебаб с картошкой. Отличный. Горячий. Благоухающий.

— А «Макдоналдс»?
— «Макдональдс» — это другая обязательная остановка для неимущих. Потом, он удобен, потому что повсюду. Но кебаб гораздо лучше. Здоровее.

— Продолжим твою историю. Твой друг-фотограф уехал в Париж…
— Да. Его отъезд дал мне возможность последовать за ним и пуститься в авантюру, которая потом принесла мне много счастья. Я встретила другого парня, итальянца, он тоже был графиком. Мы полюбили друг друга. Стали жить вместе. И вот я жду ребёнка, девочку!

— Как здорово! Ты счастлива здесь, в Париже?
— Париж — это город, точно город. И поэтому мне нравится. Это место, где можно гулять, где можно дышать. Где к тому же можешь позволить себе выкурить сигарету в общественном заведении. Это место, где всё ещё встречаются, чтобы поболтать о том о сём, а не только о работе. Если сравнить с Миланом, где работы не хватало… Мне нравится эта возможность, которую предоставляет Париж: возможность… тратить время. Что и является базой для настоящего творчества. Факт, что ты живёшь под постоянным давлением, ничуть не стимулирует. Разрушает. Хотя, надо сказать, не то чтобы в Париже несказанно легче найти работу. Здесь тоже большая безработица. Но меньше спеси. Больше связи с реальностью.

— Ты сразу же нашла работу?
— У меня были разные временные работы. Последнюю я потеряла, потому что мой работодатель, когда я оказалась беременной, заверил меня, что ничего не изменится и он сохранит место за мной, но при первом же случае, когда я неважно себя почувствовала и осталась дома, позвонил и вывалил на меня чудовищный поток слов, из которого я поняла, что будет лучше, если я сосредоточусь на ребёнке, то есть что я уволена.

— Тебе не хватает чего-нибудь итальянского?
— Италия здесь, в Париже, живёт во мне благодаря «Репубблике», которую я покупаю почти каждый день. Это немного парадоксально, но порой мне не хватает того уникального ощущения, возникающего от того, что в конце концов в Италии всё кажется мультфильмом, сплошной выдумкой, реалити-шоу. Всё так нереально. Например, политические дебаты. Сама политика предстаёт нереалистичной телевизионной картинкой. Это очень инфантильная страна — Италия, когда я смотрю на неё сейчас, из Парижа. И часть меня самой тоже остаётся инфантильной, так что, с точки зрения СМИ, остаётся верной итальянской картине мира. Это как наркотик. Может, я наркоманка?

Перевод с итальянского Михаила Визеля

¹ Incipit (лат.) — начинается. Здесь, видимо, ироничная аллюзия на знаменитые слова Данте: Incipit vita nova — «Начинается новая жизнь».

² Оригинальное название — 30 Minutes to Make Yourself Richer by Niki Chesworth.

³ Джованотти — итальянский рэпер и политический активист. Сверстник и друг Нове.

⁴ В оригинале соблюдена форма классического сонета.