В московский кинопрокат наконец вышел знаменитый «Дядюшка Бунми, который помнит свои прошлые жизни» Апичатпонга Вирасетакуна — триумфатора прошлогоднего Каннского фестиваля, выхватившего главное золото Канн из рук своих гораздо более «респектабельных» коллег.
Обо всём об этом — скандале, разразившемся на набережной Круазетт, о косности критиков, схватившихся за голову при виде невиданного «экзотизма» тайского дядюшки, о том, что англичане, прочившие победу своему соотечественнику Майку Ли, презрительно поджали губы; что французы, рассчитывавшие на награду для Ксавье Бовуа, чуть не подвергли остракизму руководство Канна и прочее, прочее, — очень внятно написал киновед Игорь Сукманов. По совместительству киноман и маниакальный киноэрудит, а также программный директор минского «Листопада» (прошлогоднее меню которого поразило бы и каннских снобов, настолько изощрённо были подобраны «ингредиенты» фестивальной программы).
Ха-ха. Вот Игорь, с которым я близко приятельствую, быть может, обидится на дальнейший мой пассаж, но, ребята, я вам так скажу: прочувствовать «маргинала» Вирасетакуна, не поймёшь откуда взявшегося, чтобы «вставить» (на пару со своим тайским дядюшкой) всему этому истеблишменту, может только такой «маргинал», как Игорь… И поскольку я тоже числю себя в маргиналах, то, видимо, г-н Вирасетакун и для меня постарался: господа кинокритики, иже с ними г-н Зельвенский, что-то такое невнятное пробормотавший в «Афише», и г-н Корецкий, бог знает что наклепавший в «Тайм-ауте» (вот уж точно — полный аут), — вот они, эти то есть господа, всерьёз решили, что «Дядюшка» — это такая типа «экзотика». На манер «Дикой еды» по каналу «Домашний» или незабвенной документалки «Обезьяны-воришки». Короче говоря, «Шокирующая Азия». Ни дать ни взять…
Так и написали — дословно я не помню, а в инет сейчас лезть неохота (не Делёза же цитирую и даже не Базена), — что типа дали по «политическим соображениям» (это, кажись, Корецкий отличился); Зельвенский же прошёлся по основным мотивам фильма, по его, извините за выражение, космогонии, небрежным стилистическим аллюром: так сейчас принято — в длинном-предлинном предложении как бы косвенно, с непременным стёбом, быстренько изложить основные мотивы фильма, чтобы закончить неопределённо-двусмысленно. Так, что вроде и не подкопаешься, а в чём, собственно, месседж (фильма) и тем более месседж автора рецензии — понять сложно…
Заметьте, кстати, что господа критики не делают различий: тем же тоном скучающего как бы сноба, лорда Броммеля на полставки, они живописуют и какой-нибудь там «Форсаж», и «Сумерки-2», и много чего ещё: их перо скользит по «молодёжным комедиям» и американским триллерам класса С с точно такой же необязательной лёгкостью, как и по великим фильмам. (Замечу в скобках, что вроде бы интеллигентная Инна Кушнарёва, подвизающаяся в «Искусстве кино», на страницах которого редакция вкупе с мнением Сукманова дала и её мнение, тоже отметилась, изобразив нечто странно-разухабистое и обнаруживающее полное непонимание природы кинематографа в целом и в частности.)
А всё почему? Потому, что (я уже объясняла) Игорь, ваш покорный слуга, да и сам Вирасетакун, бедняга, — маргиналы, не столичные не в пример Зельвенскому с Кушнарёвой жители: что с нас взять, болезных?
Тут, однако, возникает некоторый перекос, который вышеупомянутые умники объяснить, как ни крути, не смогут: мы-то с Игорем ладно (вкупе со своим дурацким тайским дядюшкой, будь он неладен), с Вирасетакуном эти господа тоже разберутся, презрительно махнув рукой и иронично щурясь. Но вот как быть с парижанином Жилем Жакобом, экс-президентом Канна, под патронажем которого (во всяком случае, с непременной на него оглядкой, подозреваю я) до сих пор и главные призы вручаются, и концепция фестиваля делается?
Известное дело, маргиналии стягиваются к центру, старый закон: и Каннский кинофестиваль, честь ему и хвала, быть может, единственный в мире этот закон применяет на практике. Поясню: Жакоб, будь он хоть сто раз парижанином, снобом, киноведом со стажем и, между прочим, восьмидесятилетним стариком (что тоже имеет значение в вопросах академических пристрастий и вкусов), почему-то с упорством, как писали в советских газетах, достойным лучшего применения, тащит и тащит на свой «снобский» фестиваль каких-то там африканцев, тайцев, лаосцев и прочих разных «маргиналов», да ещё и призы им вручает! Как это понять?!
Видимо, как свидетельствует Корецкий, из «политических соображений»…
Ему вторит Зельвенский: мол, мы тут все даже не понимаем, на что намекает режиссёр и какие отсылки надо искать в его фильмах (а зачем их искать — разве в этом есть насущная необходимость?).
Решительно непонятно.
Обо всём об этом — правда, не называя, в отличие от меня, имён — и пишет, кстати, Сукманов, поражённый эстетической глухотой современной критики (не только отечественной, к сожалению). Лукресия Мартель, Педро Кошта, Карлос Рейгадас, Брийанте Мендоса — все они, как пишет Игорь, судя по каннским рейтингам (проводящимся среди пишущей братии во время фестиваля), до сих пор пребывают в положении двоечников. А ведь это и есть надежда кинематографа XXI века, лучшие из лучших, те, кто преобразовывает язык кино, ищет новые формы и перспективы — не только в способе монтажа и сюжетосложения, но и в оригинальной, ни на что не похожей манере изложения, в парадоксальности взгляда на мир. Мир, который стремительно, извините за ещё один газетный штамп, меняется, нуждаясь в другой, нежели у кинематографических классиков, артикуляции…
Осмелюсь доложить (как Швейк прямо), что эту славную команду экспериментаторов возглавляет не кто иной, как именно Вирасетакун: режиссёр выдающийся, ни на кого не похожий, не укоренённый ни в какой традиции (кроме своей собственной и, быть может, отдалённо, метафизически в своей национальной). А уж «Дядюшкой…», что бы там ни говорили в «элитарных» кругах, он превзошёл не только самое себя, но и, осмелюсь сказать, весь предыдущий кинематограф. Вот так, ни больше ни меньше. Я понимаю, что за это можно и схлопотать: фаны Бергмана и Феллини, а поближе если — Ларса фон Триера и Альмодовара, могут и морду набить. Однако всё с тем ж упорством, которому, как видите, я пока не могу найти «лучшего применения», я буду доказывать, что так оно и есть: этот с виду «примитив», картинка дядюшкиных странствий внутрь лирических пейзажей, гор да озёр, картинка, где вдруг явившиеся на ужин к живым призраки умерших, картинка, где живое сосуществует с мёртвым, животное с человеком, природа с разумом, призрак с живым, — это и есть кинематограф будущего.
И дело даже не в этом — будущего там или нет, не в том суть, продолжится эта традиция или канет в Лету, — сейчас мы присутствуем при рождении чего-то огромного, ни с чем не сравнимого, не имеющего аналогов и опор в предыдущей культуре.
Кстати, это чрезвычайно важно: кинематограф (в лице своих чутких адептов) давно мечтал приблизиться к такой форме — полусновидческой, внелитературной, опирающейся исключительно на самое себя. То есть эмансипироваться от литературы полностью. Заговорить исключительно на языке кино, презрев нарратив, структуру повествования, самое последовательность событий. Разумеется, такие эксперименты были и будут — начало, как известно, положил Бунюэль и сюрреалисты: мой любимый фильм, «Раковина и священник» Жермены Дюлак, или тот же бунюэлевский «Андалузский пёс» к литературе как таковой не имеют ни малейшего отношения…
Однако позднейшие эксперименты — даже «Безмолвный свет» молодого Карлоса Рейгадаса, мексиканского «гения места», — всё же на литературу опираются; пусть косвенно, но таки опираются… Ибо там есть не то чтобы выписанный в подробностях сюжет, а именно что литературная, то бишь гуманистическая, традиция, порвать с которой окончательно и бесповоротно ни мексиканец, ни европеец просто не в состоянии.
Сделать такую операцию — полного отказа от действия условного и преднамеренного, отказа от месседжа — как выяснилось, может пока что только Вирасетакун. Действие «Дядюшки…» происходит здесь и сейчас, прямо во время просмотра: чувствуешь, как сливаешься с космосом, превращаясь в его микрочастицу одновременно с происходящими на экране метаморфозами. Прошу заметить: слово «космос» я употребляю здесь не в возвышенно-романтическом смысле, а как пространственно-временную категорию: как учат буддисты, ты есмь и не есмь, ты всегда был и всегда будешь, ты перетечёшь как сущность, явленная сейчас в человеческом теле, в сущность иную, явленную, скажем, в виде облака или травинки, не суть важно.
Далее: явившиеся призраки имеют, как ни странно, плоть, а не рассыпаются от человеческого прикосновения, что свидетельствует о том, что автор ни много ни мало пластически продемонстрировал нам, что категория времени обратима. Так, кстати, и физики-теоретики считают…
Время порой течёт вспять: когда нет ни прошлого, ни будущего и всё происходит единовременно, как, скажем, в эпизоде, когда умершая жена Бунми, явившаяся на ужин к живым, рассматривает фотографии… своих похорон.
То, что г-н Корецкий (эх, не могу удержаться, злость берёт!) называет «путешествием по родным местам» (так, кажется) — как будто речь идёт о фотках из «Одноклассников.ру», — есть сложнейший эксперимент с самим понятием времени. И времени не только в кино как таковом, но времени в более широком смысле. В философском и даже тактильном, если такое слово вообще применимо к понятию Времени, Хроноса.
Причём речь здесь даже не об историческом времени. С каким, скажем, экспериментировал Тарковский в «Зеркале» — перетекания во времени у него скорее имеют судьбоносно-исторический контекст: Человек перед лицом большой Истории, на рандеву со своей конкретной исторической судьбой.
У Бунми же конкретная история (его страны, скажем) имеет совсем иной оттенок: собираясь умереть, он опасается, что испортил себе карму, сожалея об убитых им коммунистах точно так же, как и о… задавленных жуках и потоптанных травинках. То есть коммунисты, то бишь живые люди, кем бы они там ни были, коммунистами или фашистами, имеют такие же преференции, как и жуки, и травы, и рыбы, и всё живое, что населяет нашу планету.
Впрочем, не стоит так уж доверять Вирасетакуну: затевая свою персональную космогонию, он — быть может, европейскому глазу это не так заметно — подпускает и толику иронии, иногда даже чисто ритмической: герои говорят так напевно, так забавно однообразно, что за этим чудится какая-то тонкая насмешка. Уж очень тонкая, согласна: тут Зельвенский прав, замечая, что не очень понятно, предполагал ли автор комический эффект там, где мы смеёмся, или не предполагал…
Из всего этого и складывается (я уже заканчиваю) то, что я бы назвала идеальным фильмом: не тем идеальным, что угодил бы всем вкусам и всем бы понравился, как золотой империал, а тем, что настолько выверен и, словно симфония, соразмерен и гармоничен, что навевает мысли о чём-то потустороннем. В самом деле, такая гармония может быть только нашёптана чем-то или кем-то сверху, не иначе… Возможно, опасаясь собственного своего совершенства, Вирасетакун порой подсмеивается и над персонажами, и над самим собой, играя то в китч, то в видеоинсталляцию, то в народную сказку…
Как выяснилось, больше всего он посмеялся над господами критиками, наивно расписавшимися в своей слепоте и глухоте.
Ну что ж…
Быть посему.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
