Марат Гельман: Дискуссия сегодня идёт не о том, хорошая или плохая выставка «Запретное искусство», а о том, хотим ли мы быть закрытой страной или нет.
Общество должно понять, что фигура художника поменялась, как и поменялись цели и задачи, которые он теперь перед собой ставит. Общество всё ещё подходит к художнику как к человеку, который должен создать подобие. Как это было и в древние века, и как тогда, когда Ренессанс открыл в живописи перспективу.
Человек, считающий, что художник должен создавать похожее, видит то, что творят современные художники, и потому говорит: «Это не искусство!»
Люди считают, что творцы должны отображать реальность, создавая, ну, например, психологические портреты. А если художники ничего не отражают и не отображают, то тем самым разочаровывают потребителя, считающего, что он может сделать то же самое. Нарисовать «Чёрный квадрат», эка невидаль!
До появления науки эстетики одной из главнейших задач искусства считалась выработка, формирование стандарта красоты. Крайне важно, чтобы сегодня общество поняло: задачи художника изменились.
Их, этих задач, много, но одна из важнейших (хотя и не единственная, так как есть художники, занимающиеся формальными поисками, а есть мастера, занимающиеся исследовательскими задачами) — быть критиком общества.
А для того чтобы быть критиком общества, нужно находиться вне общества, потому что по законам семиотики мы знаем: нельзя описывать систему, находясь внутри неё.
Важно дистанцироваться от общества и быть безответственным по отношению к нему. Да-да, если политик, даже и оппозиционный, — фигура ответственная, поскольку он находится в пространстве поступка, то фигура художника безответственна.
Художник имеет право критично относиться к обществу, используя такие древние способы самовыражения, как, например, гипербола, доводя какие-то черты и изъяны общественной или политической жизни до полного абсурда.
Или, например, он может мимикрировать. Одна из наиболее возмутительных, с точки зрения чувств верующих, картина с выставки «Запретное искусство-2006» — иконный оклад с чёрной икрой внутри Александра Косолапова.
Что же на самом деле имел в виду Александр Косолапов, давным-давно живущий в Америке? Он, русский человек, наблюдает за тем, какими и с чем американцы возвращаются из России — с чемоданами икон и рюкзаками икры.
Он, таким образом, критикует американское общество потребления, упрощающее образ России, сводящее её к иконам и к икре точно так же, как раньше к спутнику и балалайке.
От лица американцев говорит нам о том, какой американским обывателям открывается наша страна: теперь в ней самое главное не серп и молот, но икра и лики.
Художник имеет право высказывать отношение к существующей реальности, мимикрируя в своих реакциях под тупого обывателя. А общество должно осознать, что на художнике отныне лежит функция критика; обществу необходимо понять, как этим пользоваться, как с этим работать.
Когда общество учится пользоваться современным искусством, оно не только получает дополнительный инструмент для описания реальности за окном, но и примиряется с актуальными художественными практиками.
И для этого не нужно никаких законодательных актов. Художник, как и человек любой другой профессии, подзаконен. Все мы уголовно наказуемы, но не все умеют различать пространство поступка и пространство жеста.
В фильме «Чапаев» показывают, как зрители реагируют на «Прибытие поезда» братьев Люмьер. Испугавшись движущегося на них состава, они в панике выбегают из зрительного зала.
Ровно то же самое происходит у нас каждый день в области изобразительного искусства. Художник изображает некое явление, а люди воспринимают его как само явление и оттого разбегаются.
Надо уметь увидеть невидимую границу между жизнью и искусством, следует научиться её прочерчивать. А для этого не объявление надо возле зрительного зала писать («Спокойно, это только изображение!»), но научиться воспринимать артефакты правильно.
В кинотеатре ты не чувствуешь угрозы со стороны движущихся изображений, понимая, что того требует сюжет. Также надо относиться и к изобразительному искусству, отчётливо осознавая момент, в который художник попадает в пространство жеста, выпадая из логики обыденной жизни.
Вот совсем недавно арт-группа «Война» нарисовала мужской член на Литейном мосту в Питере. Если оценивать их действия, то они тянут на мелкое хулиганство.
Но почему мне эта работа нравится? Потому что художественный жест значителен, а хулиганство мелкое. Художник должен заплатить штраф как нормальный гражданин, тем более что он идёт на нарушение ради жеста сознательно.
Неудачной можно признать работу, когда административный проступок оказывается соразмерен жесту. Как в перформансах Александра Бренера или в «Юном безбожнике» акции Авдея Тер-Оганяна с рубкой икон.
Почему эта работа оказалась столь сокрушительной для судьбы самого Авдея? Он задумывал рубку икон как художественный жест, но не рассчитал, что поступок окажется более масштабным, чем жест.
А это ошибка. Не преступление, но ошибка. Преступление возникает тогда, когда правоприменение очевидно. И общество должно учиться находить грань, отделяющую искусство от неискусства, в том числе с помощью таких процессов, как суд над устроителями выставки «Запретное искусство-2006».
Крайне показательна в этом смысле история, произошедшая в Нью-Йорке в конце прошлого века. Выставленная здесь огромная картина художника нигерийского происхождения Криса Офила «Дева Мария» была нарисована слоновьим навозом, что вызвало истерику мэра Нью-Йорка Рудольфа Джулиани, а палата представителей конгресса США попыталась лишить Бруклинский музей изящных искусств, в котором «Дева Мария» была выставлена, бюджетного финансирования.
Художественное сообщество встало на защиту Офила, и через некоторое время выяснилось, что там, где он был рождён, в Нигерии, слоновий навоз является обычным растворителем пигмента.
То есть для нигерийцев навоз — традиционный художественный материал. Когда это выясняется, общественность удовлетворённо замолкает. Зрелое общество способно усваивать новую информацию.
Общество развивается через преодоление непонимания. Именно так мы, например, узнаём о существовании других культур, в которых краски растворяются не водой, как акварель, но слоновьим навозом.
В своё время мы делали в галерее выставку «Компромат», практически всеми воспринятую как политическое высказывание. На ней мы показали массу фальшивых документов.
У выставки, которая, разумеется, являлась художественным жестом, было два месседжа. Первый: задача сделать «как в жизни» перешла от художников к фальшивомонетчикам, к разного рода подделывателям.
Второй месседж касался вопросов оптики, восприятия. Ко мне на выставке подходили разные люди и возмущённо удивлялись: «Как же так, а чему нам теперь верить?»
А мы и хотели показать «Компроматом», что технологии сегодня достигли такого уровня, что ко всему, абсолютно ко всему следует относиться критично и ничего не принимать на веру.
Фальшивки выглядят как настоящие документы, но от этого они не становятся менее фальшивыми. И лучше, чтобы человек получал такую информацию на выставке, а не в жизни и не из судебной хроники.
Любой человек имеет право подавать в суд. На нашу галерею в суд подавали неоднократно, причём по самым нелепым поводам. Каждый раз прокуратура не находит состава преступления и дел не заводила.
Но всё это не проходит даром, как учёба, как тренинг. На этот раз прокуратура возбудила дело против Юрия Самодурова и Андрея Ерофеева, но оправдательный приговор позволяет открыть дискуссию о границах и возможностях современной культуры.
Этот процесс кажется мне крайне важным. И, разумеется, хочется, чтобы он прошёл без потерь. У процесса над устроителями «Запретного искусства-2006» стоит важнейшая задача — не дать обществу возможности скатиться к фундаментализму.
Дело не только в РПЦ. В нашем государстве существует ещё достаточно сил, которые хотели бы закрыть страну, подморозить Россию.
Недавно я сказал о том, что если приговор Самодурову и Ерофееву окажется обвинительным, то нам придётся закрывать Московскую биеннале, поскольку к нам никто не приедет. А публицист Максим Соколов ответил, что, мол, и не надо, чтобы к нам ехали…
Да, есть люди, которые считают, что России не следует открываться и становиться открытым обществом. Пермский писатель Алексей Иванов, ни разу не выезжавший за границу, считает, что и не надо никому никуда ездить.
А люди хотят расширять границы себя, познавая себя через познание мира. И мне кажется, что мы должны наконец стать его частью. Хотя для кого-то это ещё не очевидно.
Дискуссия сегодня идёт именно об этом. Не о том, хорошая или плохая выставка «Запретное искусство-2006», а о том, хотим ли мы быть закрытой страной или нет. И о том, хотим мы в прошлое или в будущее; хотим ли мы, по примеру мусульманских религиозных деспотий, быть фундаменталистской территорией или же нормальным европейским государством.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- С картинки в твоём букридере.
В Пермском Музее современного искусства открылась выставка «Родина», собранная Маратом Гельманом из самых эффектных произведений последних лет. - Смерть им к лицу.
Лучшие выставки 4-ой Московской биеннале современного искусства имеют исторический характер. И приехали из Питера. - Принимать жизнь такой, какая она есть.
...и при этом не терять себя. - Уважать суд трудно, но надо .
После того как поутихли страсти по поводу «письма пятидесяти пяти», есть смысл спокойно разобраться, к чему, собственно, оно призывало. - Твоя собственность.
Практика оформления квартиры в собственность во внесудебном и судебном порядке. - Бедные люди.
Данилкин от слов Васильевой отрёкся. - «Кафку сделать былью».
Лжесвидетельства перед лицом Страшного суда. - Переходящий остаток.
Открытость судов ещё не гарантирует справедливости. - Как пережить конец жизни — 2.
Искусствотерапия для пожилых: 90-летние студенты Саши Галицкого на Пермской биеннале. - Чиновники от культуры против художников от искусства.
Современное российское искусство опять находится в центре скандала.
