Не посещали ли тебя мысли, что сейчас твой роман, где много джиннов, начнёт каким-то мистическим образом воздействовать на твою жизнь, тем более пошли такие параллели между тобой и писателем в романе?
Сейчас модно делить людей по ранжирам, всяческим мастям, навешивать ярлыки. Писатель Ильдар Абузяров написал далеко не политкорректный роман «ХУШ», в котором попытался понять и осмыслить такое явление, как терроризм. Его тут же заподозрили в пропаганде этого общественного зла и чуть было не пригрозили запретом книги. Роман вызвал бурные споры.
В книге Абузярова группа молодых людей — аутсайдеров жизни создаёт организацию «ХУШ», чтобы покачнуть устоявшийся баланс в мире, наказать испорченный мир взрослых.
Вначале вынашивались планы о взрыве нефтепровода — «кровеносного сосуда современной экономики», потом планировали организовать атаку на кортеж президента США, в итоге сошлись на захвате питерского отеля во время саммита глав государств.
Захват этот и совершается под итог книги. Стоит ли писателю избегать общественно значимых тем, игнорировать их — вот вопрос...
— Ильдар, что побудило тебя заняться «оправданием», мягко говоря, экстремистских настроений? В «ХУШе» ты пишешь о молодёжной организации, которая в финале совершает теракт, подобной ситуацией, а значит, и тобой могут заняться компетентные органы...
— В романе писателя начинают преследовать не за то, что он совершал, а за то, что написал. Любопытно, что и мне, как автору романа, начали звонить разные «заинтересованные структуры» — прощупывать почву, спрашивать, мол, в каких я отношениях с теми-то и с теми-то, не хотел бы я «посотрудничать», но я-то думаю, это такие скрытые угрозы.
— Опиши свои ощущения, когда звонит неизвестный голос, спрашивает-предлагает... Да и как это сотрудничество можно представить? Тебе бы «структуры» заказали роман, славящий их? «ХУШ-2»?
— Поскольку это заказ, а не веление души, я бы, наверное, согласился, но, как и герой моего романа, попросил бы больших денег. А почему нет?
Думаю, хорошие люди работают везде, и если постараться, то можно сносно написать о любой профессии. О разведчиках и чекистах много прекрасных героических книг.
Другое дело, что у них вряд ли бы нашлась для меня сумма в один миллион или около того (улыбается). За маленькие деньги мне на заказ работать неинтересно.
А ощущение от голоса то же самое, что и от любого незнакомого, что-то предлагающего голоса: сначала некоторое недоумение и надежда. Затем интерес и любопытство. Ну а если это не то, что ты ожидал, и если это тебе мешает — лёгкое раздражение и недовольство.
— Не посещали ли тебя мысли, что сейчас твой роман, где много джиннов, начнёт каким-то мистическим образом воздействовать на твою жизнь, тем более пошли такие параллели между тобой и писателем в романе?
— Джиннов, да, боюсь. Иногда меня так и подмывает взять автомат и поиграть с огнём! Джинны для меня лично многое объясняют в метафизике революции.
Мир джиннов — это такой параллельный, более продвинутый энергетический мир, который оказывает большое влияние на людей. Я писал роман, опираясь на мусульманскую космогонию, и первоначально в романе была большая глава, в которой рассказывается о культурологической ситуации в Петербурге накануне революции — о связи революционеров, джиннов и технического прогресса.
Но поскольку роман должен был уложиться в два номера «Октября», от этой главы пришлось отказаться. Если когда-нибудь переиздание книги состоится, возможно, я включу в неё эти рассуждения.
— Ты не допускаешь мысли, что история с самими юными террористами, захватившими президентов, может когда-нибудь случиться в реальности, ведь взбудоражили летом общественное мнение «приморские партизаны»?
— В нашем мире возможно всё! Как только роман вышел, появились упрёки в том, что я расчётливо не оставляю юным террористам иного пути, что нельзя так цинично использовать подростков на потребу книги о «детском джихаде».
Но вскоре 18-летняя девочка взорвала себя в метро. То есть террористам можно использовать 18-летних, а писать об этом нельзя...
Я смоделировал ситуацию с захватом «президентов-кукловодов», потому что уже достала тотальная льющаяся с экранов ложь. Складывается такое впечатление, что терроризм как болезнь общества пытаются не вылечить, а, наоборот, обличить и запустить.
То есть изначально поставить неправильный диагноз, а потом долго-долго с выгодой для себя заниматься хронической профилактикой. Заодно тотально подавляя «антибиотиками», а также останавливая «санитарными кордонами» другие «болезни роста».
Вся беда в том, что экстремисты априори изолированы от широкого слоя общества. У них нет возможности рассказать о своей болезни, но они, к сожалению, не ограничены в таких контактах на местах, где постоянно черпают в свои ряды новобранцев.
— Но нам же сказали, что всех их нужно «мочить» и вытравлять на корню, зачем при этом ещё знать, что у них на душе?
— У каждого больного, который появляется перед очами светил медицины, лечащий врач прежде всего спрашивает: «Что вас беспокоит, голубчик?»
Больной начинает рассказывать. Сам Путин в последнем нашумевшем интервью говорит о боли, что она неприятна, но нужна организму. Так происходит диагностика.
Вот и я от лица террористов попытался рассказать о некоторых волнующих молодых людей вопросах. И меня тут же стали обвинять в пропаганде.
А я всего лишь написал об отсутствии социальных лифтов, о чудовищном расслоении между золотой молодёжью и беспризорниками.
О том, что у молодых людей есть чёткое ощущение, что мир взрослых их обманул, лишив всякого смысла бытия и цели существования, и бросил. Что взрослые разводят и используют их ради созданного ими алчного мира потребления. Что люди в современном обществе — «пушечное мясо» в маркетинговой стратегии «крупных компаний» и «экономик».
Отсюда и экстремистские настроения, «бессмысленный и беспощадный бунт». Каждому обывателю подсознательно хочется, чтобы сильные мира сего тоже почувствовали себя беспомощными заложниками, «пушечным мясом» без права голоса, орудием в чужих руках.
Если взрослые могут позволить себе жить без смысла, то молодые люди по своей природе максималисты. Они не смирятся с таким положением, пока парят над землёй. Они будут пробовать изменить мир и существующий порядок вещей.
Так, может, проблема общества в том, что, когда террористам дают возможность высказаться, им начинают сочувствовать? Может, проблема в том, что у людей слишком много сочувствия и понимания к акциям террористов — взять тех же «лесных партизан» в Приморье? А значит, больна вся система целиком и проблему нужно искать где-то глубоко в себе?
— Ну хорошо, а тебе зачем это надо, зачем ты пытаешься понять людей, которые сейчас в общественном мнении являются воплощением всех зол? Решил проехаться по модной и остроактуальной теме?
— Это как посмотреть. Может, это дискурс терроризма решил по мне прокатиться? В конце концов, писатель лишь некий медиум, который позволяет глубже понимать и интерпретировать события, освещаемые в новостной ленте. Люди творческие эмоционируют и не могут не откликнуться на подобного рода явления и такие катастрофы, как теракты.
— Вот Герман Садулаев в недавнем интервью «Однако» сказал, что власть возникла из жертвоприношения. Он рассказал, что происходит, когда это жертвоприношение затягивается, и про терроризм он там отметил... Согласен ли ты с ним?
— Здесь я с Германом согласен. Хорошо процесс сакрализации на жертвоприношении показан в «Повелителе мух» Голдинга. Помнишь, там мальчишки, чтобы урегулировать отношения с тёмными могущественными силами природы, приходят к идее жертвоприношения.
Терроризм — это я пытаюсь показать в «ХУШе» через историческую реминисценцию — прошёл период становления и приобрёл угрожающие размеры как важная составляющая революционного движения.
Сколько лет было Якову Свердлову, когда он начал совершать свои эксы? Террористы тогда — это, по сути, 18-летние мальчишки-революционеры, которые призывали власть к ответу здесь и сейчас. Я сделал героями своего романа 18-летних, потому что ислам по отношению к другим мировым религиям пребывает в юношеском максималистском возрасте!
Это возраст Крестовых походов в Европе! И ещё — современным террористам без разницы, сакрализована ли власть, как в России, или десакрализована, как в Европе. Потому что сами террористы живут в глубоко сакрализованном мистическом мире.
— Вот ты вроде любишь Питер, и роман у тебя там писался, а почему этот город у тебя вышел «гнобящим», неприглядным? Инерция достоевщины?
— У многих писателей и художников были города, которые их преображали. Взять, например, Генри Миллера, Хемингуэя, Кортасара.
Что с ними сделал Париж? Кортасар до поездки во Францию один, а после Парижа — совершенно другой. Вроде бы и стиль, и приёмы те же, но добавилась какая-то невообразимая глубина.
Теперь вернёмся к Петербургу. Правомерно ли утверждать, что это город повлиял на Гоголя так, что у Николая Васильевича по городу начал вдруг разъезжать нос в карете?
А Достоевский? Когда я гулял по этому волшебному городу — а надо сказать, что во время написания романа я старался гулять много и часто заходил в музей Достоевского на Владимирской, — со мной однажды произошла та же самая история, что случилась с Фёдором Михайловичем в период написания «Бедных людей», — вдруг определённые куски города стали проваливаться под землю, а на месте их — ничто, пустота.
Не знаю, город ли в этом виноват или Фёдор Михайлович? Сейчас уже трудно сказать, так как два этих явления слились воедино.
— Ну да... разве Достоевский не писал о террористах, не пропагандировал их?.. Или некоторые твои читатели ждали хеппи-энда в том плане, что ты всех осудишь и выведешь морализаторскую максиму?
— Морализаторская аксиома здесь не поможет! Нужны меры повесомее! Современный человек должен понимать, что он живёт в период глобальной катастрофы, когда многие устои и традиции сыпятся словно карточный дом.
Но большинство людей тратят огромные силы, чтобы угодить своему сознанию и убежать от реальности и ответственности. Они и в этой ситуации хотят оставаться обывателями и потребителями, в то время как должны бы сами стать, пусть даже рискуя собственной жизнью, героями.
Героизм необходим нашему времени. Взять ситуацию с пожарами. Если бы люди не вышли и не стали прорубать просеки, бороться с огнём практически вручную — что бы стало с их домами? Пепелища? Так же и во всём остальном.
Люди должны прорубить просеки в своём заросшем сознании, чтобы однажды сухостой не вспыхнул в агонии и человек не осознал, что всё, что он сделал без героического выхода за границы возможного, без безоглядной трансгрессии, — тлен и пепел.
Отличие героя от раба в том, что он берёт ответственность за всё сущее бытие на себя, он хочет разделить полноту жизни, радость и боль за неё поровну с богами.
Террористы — это такой вызов-огонь. Террористам, как бы они ни заблуждались, какими бы марионетками в руках кукловодов ни были, в героизме не откажешь.
Они испытывают и вызывают подлинные чувства страха, гнева, ненависти, любви, обожания. Обижаться и обвинять, что зачастую делают критики, прочитав роман, — это удел слабого.
Чем больше я слышу шептания за спиной: мол, он оправдывает зло, ему не место среди нас — тем больше мне хочется сделать героев своего следующего романа ещё более радикальными.
— Не кажется ли тебе, что линия Юсуфа и террористов начала XX века в твоём романе может развиться в самостоятельное произведение?
— Из каждой точки бытия, как из семени, может развернуться и вырасти самостоятельная история. И возможно, она и разворачивается в параллельных мирах. Жизнь гораздо богаче, чем мы о ней знаем и думаем. И иногда одно зерно света может перевесить тонны земной и земельной тьмы.
— Как относишься к тому, что критики твой роман назвали первым исламским романом, появившимся наконец-то в России? Анастасия Ежова назвала «ХУШ» попыткой глубочайшего осмысления пластов исламской традиции и теологии в условиях современного мира.
— Я долго думал, почему в классической исламской культуре, как в христианской, европейской литературе, не зародилась романная форма, и пришёл к выводу, что это прежде всего связано с присущей христианской традиции практикой исповедальности.
В исламе не принято говорить об интимных вещах вслух, не принято поверять кому-либо глубоко спрятанные душевные переживания. Когда коахины при большом собрании людей в кофейне или чайхане рассказывают свои короткие занимательные сатирические истории «макаля», они, как правило, высмеивают в них третьи лица.
Но кофейня — не храм, там другое внутреннее пространство и устройство. Моё определение: роман — это архитектура собора, в котором идёт исповедание.
Поэтому европейская традиция романа занимает важное место в «ХУШе». Другой вопрос, что я постоянно обращаюсь к исламским традициям рассказа, да и герои мои по преимуществу мусульмане. Они действуют и мыслят согласно своим убеждениям и воспитанию.
— А каковы эти традиции, если вкратце? На твой взгляд, чем они могут обогатить нашу литературу?
— Ну, если вкратце, то в мусульманском храме все нужные слова написаны на стенах. То есть существует важный аспект предопределения и голос извне. В своё время я для себя разработал идею, когда автор, герой и читатель в тексте слиты воедино.
— Что для тебя быть писателем? Как ты себя чувствуешь в этой роли после выхода двух книг? Кроме «ХУШа», у тебя ведь вышла ещё и книга рассказов «Курбан-роман».
— Если ставить вопрос ребром: я часть писательства или писательство часть меня, скорее выбираю второе. Думаю, так поступит каждый здравомыслящий человек.
Прежде всего мы люди. Потом уже мужчины или женщины. Дальше идёт вероисповедание и убеждения, потом национальность. А писательство — это профессия или хобби.
Для меня лично хобби. Потому что я зарабатываю на жизнь другим. Как ты понимаешь, хобби я здесь употребляю не в уничижительном смысле.
Можно хорошо табуретки делать, а можно хорошо романы писать, не получая за это деньги. Так что чувствую я себя в роли писателя-любителя обыденно. Бывает, надоедает и глаза бы мои всё не видели, бывает, соскучиваюсь по этому занятному занятию.
— Что тебе даётся писать легче — роман или рассказ?
— Но тут всё просто. Рассказ — это такой пучок света. Он либо приходит, либо нет. А роман нужно прожить и пережить-перестрадать вместе с героями. В романе этот процесс проходит болезненнее.
— Твой герой писатель в финале романа берёт ответственность за всё происходящее на себя, а ты бы мог так сделать?
— Посмотрим. Жизнь покажет, насколько сильно моё призвание.
Беседовал Андрей Рудалёв
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Деревенская проза.
Марат Гизатулин. «Ничего страшнее тыквы». М., «Булат», 2012, 264 с. - Пост-имперское мышление и пост-модерн.
Проект модернизации: реформа как переформатирование традиционного общества. - Андрей Лебедев: «Брежнев – правитель эпохи «Школы для дураков…».
Галковский в личном общении, Терновский в литературном, БГ в «растворённой» книге и ангелы в книге из бумаги. - Кролик в смятении.
Почему я выдвинул на литературную премию «Национальный бестселлер» роман Екатерины Васильевой «Камертоны Греля»? - Вечная жизнь есть!
«Чёрный монах» Антона Чехова – «медицинская повестушка», «психиатрический этюд» или «прелесть»? - Сплошная видимость.
Роман Виктора Пелевина «S.N.U.F.F.» или Сниф, снаф, снуре... - Анна Бердичевская: «Боюсь одного - согрешить против жизни…».
Книга о Грузии. Габриадзе. Ахмадулина. Юзефович и другие. - Words, words, words.
«Иллюзии» Ивана Вырыпаева в театре «Практика». Занимательная математика. - Другие. После Бродского.
Литература on-line. Каким должен быть правильный поэтический перевод? - Тиражом 100 экземпляров.
Литература on-line. Дмитрий Дейч в беседе с Александром Чанцевым: Критика гибридных форм.
