В Ингушетии появился новый председатель республиканского правительства. После того как 5 октября 2009 года президент республики Юнус-бек Евкуров отправил в отставку прежнего премьер-министра Рашида Гайсанова, его обязанности временно исполнял Алексей Воробьёв. Это время истекло 16 октября 2009 года, когда Евкуров предложил временно исполняющему обязанности избавиться от приставки «врио» и стать полноценным премьером.
Это решение от 16 октября было поддержано республиканской организацией «Единой России». По словам депутата от «Единой России» Марьям Амриевой, «фракция проголосует «за» единогласно… Кандидатура Воробьёва обсуждалась в кулуарах, и никто против него не сказал ни слова». Блестящая иллюстрация того, как реализуются и на Северном Кавказе, и в России в целом важные кадровые назначения! Между тем, принимая во внимание нынешнюю социально-политическую и экономическую обстановку в Ингушетии, любое кадровое решение (удачное или, напротив, безрезультатное) не является простой формальной процедурой. Это не только управленческий, но и важный политический шаг, фиксирующий определённые «расклады» не только внутри республики, но и доминирующие представления федеральной власти о приоритетах в этом проблемном российском регионе. Чем станет приход очередного «варяга» в Ингушетию? Обеспечит ли он чаемый многими и в Москве, и в Магасе «порядок»?
Официальная мотивация решения ингушского президента — недовольство экономическими результатами деятельности республиканского правительства. «Я недоволен показателями социально-экономического состояния республики, особенно состоянием дел в агропромышленном комплексе», — заявил Евкуров, отправляя в отставку Рашида Гайсанова. Заметим, что назначение Гайсанова (он встал у правительственного руля 14 ноября прошлого года) рассматривалось не просто как назначение ответственного чиновника, но и как свидетельство «нового курса» президента Евкурова (который незадолго до того был «десантирован» федеральным центром в Ингушетию, стремительно погружающуюся в хаос). Основными направлениями этого «нового курса» стал отказ от ставки на одну лишь секьюритизацию. Не отказываясь от необходимости противодействия террористам и экстремистскому подполью, Евкуров считал необходимым наладить диалог с правозащитниками и активистами гражданского общества, произвести кадровое обновление, чтобы получить дополнительную легитимность. Эта легитимность давала ему возможность вести жёсткий антитеррористический курс, опираясь на поддержку общества и без свойственных периоду президентства Мурата Зязикова «эксцессов и перегибов». В ноябре прошлого года Евкуров называл Гайсанова «оптимальной кандидатурой», а опыт уже бывшего премьера оценивался президентом Ингушетии как позволяющий «поддерживать контакт с центром» (в самом деле, начиная с 2006 года Гайсанов работал в аппарате полпреда в Южном федеральном округе и знал данную тематику).
Однако с ноября прошлого года много воды утекло. «Новый курс» Евкурова не стал палочкой-выручалочкой. Он не принёс мгновенного успокоения (да и не мог принести, поскольку много лет до этого ингушские проблемы системно не решались или решались из рук вон плохо). Напротив, экстремистское подполье, почувствовав потенциальную опасность от внедрения более аккуратных и качественных методов антитеррористической борьбы, усилило свой натиск и на республиканскую власть, и на местное население. Как результат — организация покушения на жизнь Юнус-бека Евкурова.
Сегодня, наверное, ещё рано говорить о том, что инцидент от 22 июня нынешнего года стал началом нового этапа президентства Евкурова. Однако некоторые предварительные выводы в пользу подобного тезиса можно сделать. Вероятно, посчитав, что «новый курс», начатый бывшим десантником, не слишком эффективен, и Москва, и региональная власть решили без громких деклараций вернуться к хорошо знакомой политике секьюритизации. Политике, при которой укрепляются позиции силовиков федерального уровня, а собственно республиканская власть ставится в зависимое от них положение. После увольнения с поста министра внутренних дел Руслана Мейриева в августе нынешнего года (в связи с терактом в Назрани 17 августа 2009 года) в республике фактически было введено внешнее милицейское управление. Функции главы республиканского МВД были возложены на Валерия Жернова, однако куратором работы МВД Ингушетии стал Аркадий Еделев, заместитель федерального министра внутренних дел. Заметим попутно, что в Чечне, несмотря на учащающиеся инциденты, такого «внешнего управления» не ввели. Помимо этого в руках «варягов» находятся такие посты, как председатель Верховного суда (Михаил Задворнов), прокурор (Юрий Турыгин), глава администрации (Владимир Борщёв). Новый премьер-министр Ингушетии также имеет «силовой бэкграунд». Алексей Воробьёв (родился в 1964 году в Ульяновске) долгое время служил в таможенных органах. В Ингушетии в 2008—2009 годах он проработал в должности помощника-советника президента по работе с правоохранительными структурами, руководителем аппарата Антитеррористической комиссии Ингушетии, секретарём республиканского Совбеза. В интервью газете «Взгляд» Воробьёв заявил, что в его правительстве будут работать исключительно «достойные, честные и неподкупные люди, непримиримые борцы с коррупцией». Впрочем, в этом стремлении новый премьер не слишком оригинален. И его предшественники не раз заявляли о тех же приоритетах. Однако результаты пока не слишком очевидны.
Сегодня эксперты, правозащитники, политики спорят о том, насколько правильным методом является приглашение в республику «варяга». С одной стороны, к сильным сторонам кандидатуры Воробьёва относят его независимость от клановых или тейповых связей (впрочем, последний фактор нередко переоценивается в силу слабых представлений о механизмах социального функционирования этого института сегодня). С другой стороны, «взгляд со стороны» всегда не учитывает многие местные особенности, упрощает картинку событий до чёрно-белого восприятия. По мнению востоковеда Алексея Малашенко, «местные элиты и кланы надо разбавить русскими со стороны, они ещё не успели обрасти связями. Это попытка контролировать уровень коррупции, эта идея была предложена отнюдь не вчера, и одним из её сторонников был бывший посланник Кремля в регионе Дмитрий Козак». Не споря с Малашенко, хотелось бы сделать акцент на важный нюанс. Дмитрий Козак, будучи действительно одним из наиболее талантливых федеральных администраторов на Северном Кавказе, не смог переломить ситуацию к лучшему. При нём коррупция не была не то что побеждена, но даже и серьёзно минимизирована. И причина не в личных недостатках президентского назначенца (к которым как раз нет особых претензий). Причина — в отсутствии системного характера управления Кавказским регионом. Именно это делает и местные кланы, и федеральных «варягов» участниками одной игры. Между тем никто ещё не доказал, что приезжий назначенец не может быть с успехом втянут в клановые связи неформального характера. Как будто этнические русские вторые секретари ЦК в республиках Закавказья и Средней Азии могли противостоять коррупции и непотизму времён «развитого социализма»? Разве что размах этих социальных девиаций был меньше сегодняшних. Так ведь время на месте не стоит, искусство коррупции совершенствуется вместе с технологическим и техническим прогрессом.
Для того чтобы этот прогресс не развивался, сама центральная государственная власть должна определять единые для всех правила игры. Если ситуация в Ингушетии и в Чечне нестабильная, то внешнее управление необходимо или всем, или никому. Точечное его введение на пользу не идёт, поскольку провоцирует недовольство (в Ингушетии оно из-за массового прихода «варягов» только усиливается). Но, повторимся ещё раз, проблема не в «варягах» как таковых. Готов ли «варяг» из Москвы реально проникнуться проблемами Северного Кавказа и заниматься ими не из рабочего кабинета и не в режиме совещаний и летучек, а, не вылезая из командировок, работать, что называется, в поле? Думается, что за всё время после распада Советского Союза представителем «полевых варягов» на Северном Кавказе был разве что Дмитрий Козак в единственном числе. Количество явно недостаточное, чтобы радикально изменить ситуацию к лучшему. Под радикальным изменением мы понимаем в первую очередь обеспечение легитимности власти, то есть такого положения, при котором её действия (включая и силовые) будут признаваться населением как законные и обоснованные. В этом случае и силовики будут восприниматься как свои, а не присланные откуда-то извне «оккупанты». Между тем обеспечение действительной легитимности одной лишь секьюритизацией невозможно.
«В Ингушетии мало местных кадров, адекватных ситуации», — говорят многие столичные политики и эксперты. Всё это верно. Но верно также и то, что начиная с 1991 года центральная власть практически ничего не сделала, чтобы подготовить эти кадры на новой (не клановой и не семейно-родственной) основе. А потому кадровая скамейка запасных пуста, играть приходится московским «легионерам» исключительно с силовым прошлым. По справедливому замечанию политолога Ростислава Туровского, кадровые изменения в Ингушетии показали, что «у Евкурова нет своей команды, что он остаётся в значительной степени одиночкой… Получается такая ситуация, что Евкуров неизбежно попадает в ещё большую зависимость от федеральных властей, которые будут ещё больше влиять на его кадровую политику». Круг замыкается. В поисках точек опоры республиканская власть обращается в Москву, позиции «варягов» усиливаются. Но ведь и у Москвы нет адекватного плана действий и единой команды для Северного Кавказа. В итоге местное население ещё сильнее отчуждается от власти (всех уровней). Фрустрация усиливается, что и является благоприятной средой для экстремистов всех цветов и оттенков. Без ответа остаётся вопрос: «Кто же найдёт выход из этого тупика?»
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
