Американцы не боятся показывать в кино разрушение своей страны: Лос-Анджелес в руинах, затопленный Нью-Йорк — это не сглаз и не порча. Там всё же надеются на Бога. А здесь не может быть сожжённой инопланетянами Сибири и подтопленного Петербурга. Это пахло бы, пожалуй, статьёй. Уголовной.
Манцов: История такова. Года три назад вознамерился по предложению одного издательства выпустить свои колоночки с рецензиями.
Придумал следующий концепт: две непретенциозных шитых гибких книжки в едином скрепляющем их конвертике, однако же, книжки концептуально разнесённые.
Одна под названием «Америка-красавица», где должны были сгруппироваться тексты из периодики, из сети по поводу американского — как голливудского, так и более-менее независимого — кино. Я, кстати, на тот момент даже и не был в Америке, это было, хе-хе-хе, своего рода заклинание об Америке, мольба.
Вторая же книжечка о Родине, ну, про которую, помните, «пусть кричат уродина, а она нам нравится»; впрочем, давно уже и не нравится, а так, терпим-с.
И вот на задней обложке второй книжечки под названием «Моё Нечернозёмье» должно было располагаться стихотворение, которое я к тому времени уже опубликовал в одной своей колонке на «Взгляде». Теперь-то оно неактуально, ибо я страстно, практически до сумасшествия захотел жить, и, скорее всего, из-за прекрасной женщины, впрочем, уже и не помню ни той самой женщины, ни сопутствовавших обстоятельств.
Стихотворение же приведу с удовольствием, ибо это объективно хорошее стихотворение, и книжечку, которая рано или поздно выйдет, оно определённо украсит:
Мне нечего сказать ни греку, ни варягу,
Но знаю я, в какую землю лягу.
Сойду испуганной походкой с корабля —
Обрадуется жалкая земля.
Не пахана, не кормлена давно,
А тут причалило какое-то говно.
Земля оскалится, земля раздухарится:
Я для неё бифштекс кровавый, пицца.
Я для неё изюминка, конфетка,
А у меня ж душа была нередко,
А у меня же цели были, средства,
Период «юность» и период «детство»,
Бывали взлёты, чаще мелкотемье.
Теперь я сгусток твой, Нечернозёмье.
Кстати, предлагаю читателям «Часкора» выбрать для первой моей книжечки, для «Америки-красавицы», которая вскорости где-нибудь непременно появится, стих на заднюю обложку; я-то не могу про эту самую Америку написать что бы то ни было в стихах, не хватает у меня вдохновения и соответствующей словесной красоты.
…Короче, сборники из-за кризиса не вышли, я совершенно обнищал, ослабел и закономерно заболел. Всяческая работа кончилась, выдернувшая ничтожного меня из Тулы фатально-прекрасная молодая женщина начала со мной игры, которых возбудимая моя психика не выдерживает, и вот в самый-самый подобный критический момент помощь приходит, откуда её и не ждали.
Из Тулы.
В травматичном городе оружейников снова встречаюсь с культурологом Вадимом Касаткиным.
Кстати, Вадим, мне никто не верит, что ты на самом деле существуешь! Полагают, что ты фантом, и что я тебя, ха-ха-ха, выдумал.
Но ты же есть? Я бы даже рискнул тебя ощупать, однако, подозреваю, нас неправильно поймут и запишут в сексуальное меньшинство.
Ибо, сколько же в нашей благословенной стране грамотного, читающего всё подряд, но ровно ничего не понимающего в прочитанном дурачья!
Касаткин: Надеюсь, это всё не будет похоже на диалог Ивана Карамазова с чёртом?!
Манцов: Смешно. Чёртом, кстати, был бы скорее я, ибо ты на данном жизненном этапе выдержанней и положительней.
Итак. Я был потрясён, когда Касаткин предъявил мне огромную стопку журналов «Америка»: десятки и десятки хорошо сохранившихся экземпляров от 60-70-х годов.
Вадим, объяснись.
Откудова??
Касаткин: Одна из тульских библиотек почистила фонды.
Манцов: И почём всё это богатство?
Касаткин: Один номер два рубля, но если оптом, то каждый номер по рублю. Мышечных усилий я в результате применил очень много, ибо взял нечеловечески большой опт. Я жадный.
Манцов: Это производит шоковое впечатление. Всё, начиная с дизайна и заканчивая содержанием, из другой галактики. Магия «Америки»!
Кто это читал? Оказало ли это влияние на нашу интеллигенцию? А, может, это оказало влияние на жирных партийных котов с их спецраспределителями?
Как это было? Кто транслировал благодаря этим журнальчегам своё символическое превосходство?
Касаткин: Ты невольно отгадал, кто читал, кто упивался этим символическим капиталом, и кто транслировал превосходство. Со мной в одном классе учился мальчик, сын второго секретаря обкома понятно какой партии, и первый раз я увидел журнал «Америка» во второй половине 70-х годов у него дома.
Манцов: Это его одухотворяло?
Касаткин: Он спазматически излучал духовность.
Манцов: То есть второй секретарь обкома считал за честь, за долг читать— листать. Совсем скоро они возмечтали и всё тут у нас демонтировали.
Точнее, перемонтировали, поменяли на другой дизайн-проект.
Пролистав десяток номеров, обнаружил, что почти всё не устарело: материалы и оформление по-прежнему будоражат. Музыкальные критики, психологи, философы, культурологи говорят трезвые дельные вещи, их голос из, хе-хе, глубины веков, хорошо звучит. Картинки стильные, лица живые, ухх! Поговорим, короче, про «Америку»?!
Касаткин: И про Америку. Самое интересное, что я-то про Америку ничего не знаю. Могу оставаться в плоскости кинематографа и телевидения, и, скорее всего, это к лучшему. Я вижу только артефакты. Не могу её ни порицать, ни восхвалять, то есть ни ангажированных инвектив, ни заведомых панегириков.
Я вижу качественные продукты, много качественных продуктов, причём вижу их спорадически, случайно. Очевидно, что там всегда идёт работа на целевую аудиторию. Аудиторий этих очень много, и все они тамошней культурой учитываются. Никто не оказывается там обиженным, обойдённым.
Если ты нью-йоркский интеллектуал, ты можешь посмотреть Вуди Аллена…
Манцов: Или Ноа Баумбах. До сих пор не разобрался, это он или же она.
Касаткин: Да, да! Можно сказать, у него (у неё) какие-то диалогические отношения с Вуди Алленом. Ноа Баумбах, чьи два фильма мы так продуктивно разбирали на Четвергах, это же Вуди Аллен минус прикольчики.
Манцов: Ну, и плюс много чего ещё. Кстати, «Марго на свадьбе» списывают-уценяют в тульском магазине «Сфера» интенсивнее всего: несмотря на Кидман в главной роли это великолепное тонкое добро никому у нас не нужно. У нас нет под такое кино целевой аудитории.
Касаткин: …а пацан американский, двенадцати лет, смотрит кино про космических десантников, но и этот фильм всё равно сделан качественно.
Манцов: Я по твоей наводке прочитал в номере 90-м от 1964-го года текст «По заветам Фрейда», это и будет наш вектор сегодня.
…Ага, с удивлением обнаруживаю в выходных данных журнальчега: «Америка» издавалась Правительством США по соглашению с СССР в обмен на наше какое-то издание. Это, конечно, была бомба!
Наши чудаки распространяли её среди вторых и первых секретарей обкомов, среди цэкашников и политбюровцев. Думаю, Горбачёв-то очень увлекался!
Вместе со всею, ха-ха-ха, семьёю. Листали за чаем с малиною. Получается, Америка вот этими журналами наших чудаков и разбомбила.
Открываю тот же самый 90-ый номер: некая Сьюзен Бейли про Натали Вуд, про триумфальную кинокартину «Вестсайдская история». Написано здесь: «Уэстсайдская повесть». Фильм купили у нас в начале 80-х, и я пошёл, помчался смотреть его в широкоформатный кинотеатр «Салют» первым. Попросту плакал там от романтического восторга, от музыки и хореографии, от условности, от мелодраматического порыва. Посмотрел на следующий день ещё раз, потом ещё…
Рассказал в классе, одноклассники пошли по моей восторженной наводке и — засмеяли меня. Особенно хохотали — ха-ха-ха — дети знатных торговых работников, они даже потешно изображали танцевальные па, стилизовали куплеты, их прикалывало, что о повседневной жизни — языком танца и песни.
Этот американский формализм придурков совершенно доконал! Ничего не поняв и придя от этого в истерику, срывали зло на мне: высмеивали. Это одно из самых сильных впечатлений моей жизни.
(О, страна жирных котов!)
И восторг мой был неподдельным, и протест против ублюдочных в своём хохоте одноклассников был неподдельным. Потрясло меня кроме хореографии, условности и мелодраматической чистоты то, что в картине не было смехуёчков, там было всё по-взрослому, всерьёз, без сарказма.
А у нас в начале 80-х всё уже было затоплено смехуёчками. О, эти местами смешные, но всё равно омерзительные анекдоты, потопившие более-менее здоровую образность!
Ненавижу всю эту диссидентскую составляющую. Сегодня страта «любители смехуёчков» как раз и захватила тут как минимум символическую власть.
Смотри-ка, о чём мне неожиданно напомнил журнал «Америка» с портретом Натали Вуд!
Касаткин: Ну, одноклассники не ублюдки, у них просто код восприятия был иной.
Манцов: Наверное. Но слишком это всё травматично. Вот, пожалуй, с тех пор, с того фильма Америка для меня — красавица, а, простите, Родина — если не уродина, то мачеха. Я не понимаю, почему здесь и тридцать лет спустя всё остаётся на уровне анекдотов, в категории смехуёчков.
У меня был пару лет назад разговор с одним крупным культурным деятелем, давним знакомым. Я с возмущением рассказал ему, как мне предложили с ходу заняться двумя проектами, целесообразности и разумности которых я не понимал и сколько-нибудь отвечать за качественное исполнение которых поэтому не мог. Знакомый меня не понял.
Я поясняю: «Ну, должен же быть предел профанации!»
Он отвечает: «Игорь, предела профанации давно нет».
О как! И этот человек из лучших, из достойнейших. Чем больше живу, тем больше несмешливые люди вызывают у меня уважение. Невозможно уже, высмеяли тут всё, всё профанировано. А в Америке выясняется даже и гротески — всерьёз. Не знаю почему, пуританство ли положило базис? Или какие-нибудь ортодоксальные евреи-хасиды? Не знаю. Что же здесь то такое всё, мля, смешливое??
Касаткин: Лев Лунц требовал в забытой статье 20-х годов, чтобы отечественная культура подтянулась в отношении жанров. Все продукты тутошние, отмечал он, ориентируются на русскую дворянскую классику и оттого не выстроены, плохо выстроены. Много чудес, много красот. То невероятный психологизм, то цветасто-диковинный язык, а простроить вещь внятным образом люди здешние не могут. Отсюда, может быть, наши художники всё время срываются в сказовые интонации?!
Манцов: Ага, дельно. Не умея сделать структуру, упиваются речевыми тканями. И такую ткань на себя примерят, и другую. Нарциссы хреновы.
Касаткин: Лунц очень этим тяготился и писал, что в отношении жанра русская культура «совсем детская». Проницательно-жёсткий Лунц очень скоро умер, потом всё и вовсе законсервировалось, и вот Америка сейчас там, а мы сейчас тут.
Манцов: А чего, многим нравится! В смысле, нравится то место, где «мы сейчас тут».
Касаткин: Меня травмирует хаотичность здешней культуры, а там она структурирована: всё на своём месте. Есть смехуёчки и там, есть, допустим, глумливые евреи Цукеры-Абрахамсы…
Манцов: …а ведь были ещё более глумливые братья Марксы.
Касаткин: Выполняют оздоровительную функцию, снимая излишнюю пафосность. Даже фраза «тупые америкосы» имеет под собой основания, иногда слишком жёстко следуют жанру, иногда наоборот слишком пафосно мастерят, но то, что их культура структурирована и имеет целевые аудитории — это абсолютно точно. И сильно радует.
Манцов: А представляешь, сколько чужих людей читает этот наш текст?! Не структурирована система СМИ. Я бы хотел, чтоб у нас осталось процентов 15-20 от числа нынешних читателей, только свои.
Касаткин: Ещё пару слов о смехуёчках. Не знаю, может это ниспровергательский дискурс перестройки фонит?
Манцов: Я же тебе привёл пример с «Уэстсайдской повестью» образца начала 80-х.
Касаткин: Ну, да, перестройка — следствие.
Манцов: И всё-таки к американской статье 64-го года о психоанализе. На наших Четвергах я выявляю психоаналитическую схему всегда, не будучи ни специалистом, ни адептом и ни фанатом. Просто интуитивно ощущаю необходимость прежде, чем говорить о чём-то ещё, вычленить некую психоаналитическую конструкцию, ибо она несущая, некий архетипический набор, установив отношения между всеми этими отцами, матерями, сыновьями, дочерьми, жёнами, др.
Прежде, чем позволяю аудитории вычленить некие анекдотические коллизии, так называемые события! И помнишь, одна молодая женщина возмутилась на, условно говоря, 69-м нашем просмотре: «Получается, мы смотрим всё время один и тот же фильм!» И я с этим согласился, кстати: не научившись автоматически отыскивать этот самый «один и тот же фильм», мы не имеем права двигаться дальше.
Касаткин: До Четвергов в таком масштабе американские фильмы я не смотрел никогда. И в минувшем году был поражён изобилием психоанализа. Согласен, это у них несущая конструкция.
Кстати, вот хорошая реплика Юлии Кристевой в голове задержалась: «Психоанализ — это тоже бунт, попытка вернуться в прошлое, чтобы изменить судьбу и родиться заново. Это риск, авантюра, которую проводишь на границах самого себя» .
Манцов: Вот именно, на границах самого себя, это же индивидуальный проект, как в случае с героем «Блю вельвета». А у нас же всё время требуется коллективное (неохотно зачёркнуто «помешательство») покаяние.
Вот как раз читаю «Средневековую европейскую драму» некоего М. Андреева: «…Приговорённый к смерти Карнавал зачитывает своё завещание, в котором публично оглашаются все общинные тайны и снимаются все языковые табу. Коллектив всенародно кается в своих грехах, но сопровождает покаяние не слезами, а смехом».
То есть коллективное покаяние неотчуждаемо от смехуёчковой стратегии. Но кончится эта здешняя многолетняя смешливость горючими национальными слезами, очевидно же.
Касаткин: Может, пронесёт? Психоанализ интересно рассмотреть в связи с фольклорной поэтикой: инвариант и вариации, то есть комбинаторика. Фиксированный набор мотивов. Так работает любой акын, любой сказитель; включает механизм комбинаторики.
Манцов: Так работал Аркадий Бартов со своими персонажами Мухиным и Коромысловым.
Касаткин: С Бартовым всё невероятно интересно. Ощущение, что те анекдоты, которые он как бы получил в наследство от Хармса, его не удовлетворяли. У Хармса анекдот это простое нарушение жизненной логики, ну, все эти падающие из окна старухи.
Манцов: Пакин ударил Ракукина по яйцам, а Ракукин ударил Пакина по голове. Оба умерли.
Самое удивительное, наши интеллектуалы готовы такого уровня «структуркой» довольствоваться. Ну, и вдобавок, Хармса же обидел Сталин!
Хотя Сталин о Хармсе не имел никакого представления, конечно. Обидно даже, он талантливый человек и поэт грандиозный, но очень сильно преувеличенный.
Касаткин: В бессобытийности и бесструктурности всё живое увязает, вот что показывает нам проза Хармса. Бартов же словно хотел защититься от этой бессобытийности, от этой расхлябанности и от этой вот дряблости, поэтому выстраивал панцырь из вариаций. И в этом отношении он великолепен.
Манцов: Попытался просчитать все степени свободы Бога! Классифицировать степени свободы.
Касаткин: Пытался сделать с русской культурой то, что никто не мог сделать.
Американская культура — традиционная культура. И значит, там есть некий базовый миф, который варьируется в разных жанрах: детская сказка-страшилка, драконоборческий миф, эпос, что-то ещё.
Сам принцип комбинаторики, то, что один миф реализуется в разных нарративах, он очень актуален для традиционной культуры. Ощущение, что в Америке базовый миф — это теперь именно психоанализ, на него удобно напяливать разные сюжеты, и социальные и аналитические, и о проблеме поколений, и о кризисе семьи, и так далее.
Напяливать всё: социалку, психологию, кучу иных вещей.
Бартов — нечто гиперкомпенсаторное по отношению к русской культуре, которая хаотична. Американская культура этот хаос пытается прорабатывать. Это проблемная культура, в том смысле, что у них там много проблем и, тем не менее, эти проблемы втаскиваются в поле массовой культуры, а после внятно проговариваются. Не остаются непроговорёнными.
Мне кажется, многие режиссёры, которые реализуют там психоаналитическую схему, могут на сознательном уровне относиться к психоанализу со скепсисом. Но машинка-то всё равно работает!
Манцов: Помнишь, мы говорили на днях: они не боятся показывать в кино разрушение собственной страны: Лос-Анджелес в руинах, затопленный Нью-Йорк, это не является проблемой, это не сглаз и не порча. Там всё же надеются на Бога, что ли. А здесь не может быть сожжённой инопланетянами Сибири и хотя бы подтопленного Петербурга. Это пахло бы, пожалуй, статьёй. Уголовной. Они там не боятся продумать смерть: коллективную, личную, социальную, биологическую.
Перелистал вчера любимейшую свою книжечку Эдгара Ли Мастерса «Антология Спун-Ривер».
Касаткин: Про кладбище?
Манцов: Ага, сборник автоэпитафий, но со сквозными сюжетами.
Эту книжечку нужно в обязательном порядке преподавать в расейских школах. Структурировано у них даже это; все возможные виды смерти и отношения к ней классифицированы. То, что не названо и не проговорено…
Касаткин: …становится травмой.
Манцов: Одна важная для меня девушка назвала меня не так давно вербальным маньяком. Но я всё равно считаю, что нужно, пускай беспорядочно и неуверенно, но разговаривать.
Кстати, на днях был вот такой разговор с группой филологов из Москвы. Из них вскоре попёрла такая, знаешь, корпоративная спесь: ну, в России была же, говорят, в XIX веке великая литература, а в Америке нет. Я, честно говоря, оххренел. Эдгар По, Герман Мелвилл, Торо, Эмерсон, Готорн, Дикинсон, Уитмен, безбрежное количество важных замечательных людей. Но здесь до сих пор практикуется безумно-бессмысленное чванство.
Касаткин: У нас американская культура воспринимается как молодая и незрелая. Но я бы сказал, что Россия и Америка в некотором смысле двойники и ровесники. Никакой специфической «древности» в русской культуре я не вижу. С позиции европоцентрической, конечно. А мы других позиций, наверное, и не хотим.
Европа заметила Америку и Россию практически одновременно: это конец XV века, открытие Америки и объединение русских земель вокруг Москвы. Европа была шокирована: откуда ни возьмись, на Востоке возникло огромное парахристианское государство. Европа рассчитывала поэтому на помощь этого государства в борьбе против турков. И на Руси, и в Америке наступил инкубационный период.
Пётр, начало XVIII века: резкая вестернизация. То есть аутентичная «расея» признаётся Петром за некую «турцию». Все образцы в Западной Европе. К концу XVIII века что русская культура, что американская одинаково воспринимались в Европе как периферийные. Две одинаковые периферии. Обе раскрутились во второй половине XIX века. До этого один сплошной импорт. Даже не мои термины, а Гройса, который говорил, что Пушкин это импорт и поэтому неинтересен. Кто хочет, пускай спорит, мне-то всё равно.
Лев Толстой — тот же Рабиндранат Тагор, только поближе и более понятный. В Европе был кризис, и они там ждали света с Востока.
Чайковский — европейский композитор, действовавший в теле западной культуры. Что в нём «древнерусского»?
Говорить о том, что русская культура «древняя», а что американская «малолетняя», — по меньшей мере некорректно. Для периферийной культуры важно преодолеть панику перед образцами.
Ещё в первой половине XX века Америка воспринимается в Европе как культурная периферия. Ещё в 20-30-е годы Хэмингуэй с Генри Миллером едут в Париж. Ибо Америка это пока что лоховство, а Европа это всё ещё круто.
Манцов: Да, вот в статье о психоанализе говорится, что в Новом Свете Фрейду в 1909 году очень не понравилось. «Америка это ошибка, — заметил Фрейд по возвращении в Европу. — Правда, ошибка грандиозная, но, тем не менее, ошибка».
Касаткин: В период перед Второй мировой и во время войны огромное количество европейских интеллектуалов понаехало в Америку, и это кое-что решило.
Манцов: Гитлер опосредованно сделал Америку великой?
Касаткин: В некотором роде.
Манцов: С людьми нужно обходиться бережнее. Евреи из России уехали в Америку, сделали там Голливуд и много других заметных дел. Короче, «Зачем вы выжили евреев?!» Это в том числе к вопросу об идеализации предреволюционной России, которая, идеализация то есть, вызывает у меня оторопь.
Касаткин: Ты в том смысле, что евреи здесь могли бы всё проструктурировать?
Манцов: Евреи могли бы, русские могли бы. Когда бы только им, нам — не гадили и в уши, и в души. Когда бы культурка соответствовала.
Касаткин: Америка — программный стратегический ввоз всего. Немцев, кстати, в Америку въехало за XIX век едва ли не больше, чем англичанцев.
Манцов: А вот ещё текст из «Америки», некий музыкальный критик из «Нью-Йорк геральд трибьюн» пишет: «Нигде в мире нет симфонических оркестров лучше, нежели наши первые пять: Нью-Йоркский, Бостонский, Филадельфийский, Кливлендский и Чикагский. Пожалуй, к ним уже можно причислить и Питтсбургский, да и Детройтский недалеко отстал». Каково!
Касаткин: Для меня травматично звучит перебор городов. Имею в виду, конечно, аномальный культурный централизм России. В нашей стране есть только два города, Москва и Питер. Прочитал недавно в «Русском репортёре» что ли, как одна из русских студенток, обучавшихся в Европе по специальности дизайн, получила высший балл за оформление туристического буклета. И вот в этом буклете на карте России было указано всего два города, а всё остальное место занимала бескрайняя, однородно покрашенная территория под названием «Сиберия».
Манцов: Ха-ха, умереть не встать!
Касаткин: Я, например, живу в Сиберии. Отсутствие культурного централизма в Америке целительно. Много аудиторий, от интеллектуалов до пацанов, но и много географических точек, каждая из которых полна достоинства и достойна быть публично названной.
Эти американские города существуют, их Культура заметила. Их страна и социально проработана, и географически.
Манцов: И вот почему она — красавица!
А не потому, что нам, как думают идиоты, заплачено баксами. Нам даже и рублями за эти диалоги не заплачено. И мне нравится параллель с женщиной. У Америки, как и у всякой следящей за собой женщины, всё проработано: бёдра, грудь, губы, что там ещё у неё бывает?
Касаткин: Много чего.
Даже в названиях американских фильмов упоминаются почти все значительные города. В Америке попросту есть города. А у нас Сиберия и один бесформенный город Эм. Нет местных аномалий, нет вариаций. Даже Питер — это же уездный город Эн, который притворяется настоящим городом.
Мне кажется, никого не обманет Екатеринбург, в котором живёт обожаемое тобой семейство Букиных. Этой страны нет, она слепое пятно в культурном отношении. У них ориентация на некий микромир: либо на семью, либо на полную задницу вселенной, то есть на маленький населённый пункт.
Манцов: Кинг, Линч, Фолкнер, Шервуд Андерсон, Эдгар Ли Мастерс…
Касаткин: Они настаивают, что микрокосм это и есть макрокосм. Отечественной культуре, думаю, навредила эпичность.
Манцов: Я случайно брякнул в нашем диалоге о «Блю вельвете», что уже можно не интересоваться «Войной и миром», и уже невозможно не интересоваться «Блю вельветом».
Касаткин: Микрокосм это, кроме прочего, технологично, удобно. Агата Кристи и ей подобные невероятно продуктивно работали в низовом жанре с замкнутым пространством. Это та же самая культурная доминанта.
Манцов: То же самое Бартов. Из Мухина и Коромыслова, из двух соседей, делается макрокосм.
И всё-таки снова к психоанализу. Почему он превратился у них в доминантный миф? Мы с тобой плохо это себе представляем.
Касаткин: Как это произошло, узнал из упомянутой уже статьи. Бытовой психоанализ, мода у элиты. Понаприехали из Европы. Богема. Драматурги в количестве делали пьесы на основе психоанализа, активно упоминаются очевидные фигуры Юджина О’Нила и Теннеси Уильямса.
Манцов: А как складывались отношения психоанализа и американского кино до войны?
Касаткин: Не знаю точно. У Эйзенштейна попадалась статья, где он жёстко порицал попсовые американские фильмы, построенные на психоаналитических схемах, дескать, они сильно психоанализ профанируют.
Манцов: Было некачественно?
Касаткин: Получается, так. К 50-м годам он стал получать всенародное признание, ну, если карикатуры появились на тему психоанализа в массовых изданиях. Можем только гадать, мы не изучали этого. Тогда явно всё и началось, а сейчас эти психоаналитические схемы торчат там отовсюду. Можно задаваться вопросом: хорошо это или плохо. Можно, но бессмысленно. Так есть.
Вот что ещё важно. Случился у них психоаналитик Франц Александер, который стремился сократить время психоаналитического лечения, и было это мотивировано не тем, чтобы поставить дело на поток, наварить бабла, а тем, что долгосрочное психоаналитическое лечение — дело дорогостоящее. Практически благотворительная акция!
И, видимо, такое распространение психоанализа вширь связано не в последнюю очередь с деятельностью Александера и компании. Вот почему все психоаналитические смыслы очень легко считываются представителями американского общества, для них это нечто аксиоматичное; и так трудно считываются у нас.
Манцов: То есть он это омассовил!
Касаткин: Ну, получается. Я кстати только вчера купил за 50 рублей книжку Александера у нас в «Букинисте», и она оказалась к моему ужасу вся подчёркнута, перечёркнута.
Манцов: Прямо-таки вся?
Касаткин: (гневно) Вся!
Манцов: Какой-то туляк сошёл с ума на этой почве. Иногда эти самые туляки восхитительны! Мы найдём того психоаналитически сориентированного человечка и пригласим его для беседы.
Касаткин: Думаю, человечек как раз умер, и неблагодарные родственники безжалостно сдали его книжки букинисту.
Манцов: Вот ещё любопытная тема: психоанализ и исповедь.
Касаткин: Исповедь предполагает соответствие жёсткому вопроснику. Человек совершил грех, и вот он перебирает то, что понатворил, а священник отпускает грехи. Хотя тут зримы пределы моей компетентности.
Вспоминаю интервью с неким психотерапевтом Каганом…
Манцов: Нас определённо обвинят в связях с сионистским подпольем!
Касаткин: …который работал и в Америке, и у нас. Каган любопытно рассказывает о тамошних практиках. Итак, часть людей не может освободиться при помощи исповеди. Священник уже отпустил грех, но человек ещё продолжает мучиться.
Манцов: Ясное дело, мы опускаем мистические аспекты, мы рационализируем! Почему продолжает?
Касаткин: А не отпустило. Вероятно, проговаривать надо как можно больше. Или методы, сопряжённые с катарсисом, чтобы взорвался комплекс, как у героя «Блю вельвета», или терпеливо, подробно проговаривать. И вот, по Кагану, тамошние священники, которые сострадают своим прихожанам, проходят специальные курсы, и при церкви существует ещё и психологическое консультирование. И конечно, там высокая степень интимности в хорошем смысле. Священник знает этого человека как прихожанина. Обоюдное доверие, обоюдная внутренняя работа.
Манцов: Важно, что они выходят за границы вопросника? А не сходным ли образом работает американский масскульт, как это ни парадоксально прозвучит?
Касаткин: Возможно, наверное. Я хотел бы сменить вектор движения. Начнём понемногу итожить? Необходимо отмазаться от возможных обвинений в низкопоклонстве перед Западом.
Манцов: А то нам пришьют дело?!
Касаткин: Ага. Так вот, это не панегирик американской культуре. Это трезвое уважение и хорошая зависть. Их культура несовершенна, но она пытается быть организованной и перерабатывать окружающий хаос. Пытается его гармонизировать. Ощущение, что в нашей культуре хаос навсегда принят за норму.
У нас, например, конфронтация церкви с поп-культурой. Священник, как правило, вынужден говорить прихожанам: не смотрите телевизор, это зло.
Манцов: И он прав, наше теперешнее телевидение — беспрецедентное позорнейшее зло.
Касаткин: Почему у меня вызывает уважение американская поп-культура в этом контексте? А там прямой конфронтации не возникает, ибо поп-культура пытается решать те же самые проблемы и в каком-то смысле церкви помогает. Они работают методом тыка, работают на рыночные механизмы, но всё в результате получается. Бомба взрывается!
Вот что ещё приходит в голову. В середине 60-х годов один английский историк провёл через Европу воображаемую линию. Эта линия разделяет не просто западную и восточную Европу, а условно делит её по моделям семьи.
Англичанец выдвинул гипотезу, что западная Европа исчерпывается нуклеарной семьёй: родители/дети. А семья в восточной Европе многопоколенная, непременно включающая деда, бабку…
Манцов: …и репку.
Касаткин: Дядьёв, фратрию, то есть в хорошем смысле «сожительствующих» трёх братьев, как в сказке, и тому подобное. К началу XX века многопоколенная семья тут вроде бы начала сходить на нет, но внезапно гальванизировалась. Дезурбанизация продолжалась всё XX столетие, и в результате многопоколенная архаичная модель семьи у нас законсервировалась.
Манцов: Окончательно всё испортил квартирный вопрос.
Касаткин: Пятиэтажные кварталы хрущёвок — деревенские улицы, с бабками на лавочках. Я к тому, что видимо эдиповский треугольник, вот эта классическая замкнутая нуклеарная семья, которая предполагает фиксированный набор персонажей в стиле родители/дети, так вот эта схема в нашем случае не совсем релевантна, то есть она, допустим, корректируется мифологической фигурой тёщи, мифологической фигурой свекрови и так далее.
В западном кино семья — нечто геометрическое, почти кристаллическое. Получается, русская семья нечто неизмеримо более аморфное.
Дело-то не в том, что Америка — страна победившего психоанализа, так же как СССР нельзя было назвать страной победившего марксизма: слишком мощные сохранялись там феодальные структуры. Мы не специалисты и не претендуем, мы идём с обывательской стороны, со стороны живого масскультового опыта, и вот мы соглашаемся: там Фрейд срабатывает, а у нас, ну никак.
Манцов: А другого ничего и не предложено! Никаких иных несущих конструкций.
Касаткин: И, наверное, это проблема не только нынешняя. Допустим, Троцкого как левого радикала нервировало, что в стране в начале 20-х был невероятный культ Розанова, и видимо Троцкого довёл до белого каления Шкловский, который сам по себе был тоже вроде левый радикал, левый эсер, но вдруг написал апологетическую статью о Розанове.
Манцов: Иудушка Троцкий?!
Касаткин: В тот момент он ещё не был «иудушкой», а был боевым товарищем, был ещё на боевом коне. Кстати, он ругается небессмысленно и на Белого. Белый тоже для него проблема: слишком истеричный и так далее.
Вот, например: «Его ритмическая проза ужасна…Его словесное кружение никуда не ведёт».
Манцов: (берёт в руки книгу «Литература и революция», звереет от восторга) Ого!
«Самое доподлинное в Розанове: перед силой всю жизнь червём вился. Червеобразный человек и писатель: извивающийся, скользкий, липкий, укорачивается и растягивается по мере нужды — и как червь, противен. Православную церковь Розанов бесцеремонно — разумеется, в своём кругу — называл навозной кучей. Но обрядности держался (из трусости и на всякий случай), а помирать пришлось, пять раз причащался, тоже… на всякий случай. Он и с небом своим двурушничал, как с издателем и читателем».
Но вот это, вот это — квинтэссенция постсоветской России: «Был он поэтом интерьерчика, квартиры со всеми удобствами. Глумясь над учителями и пророками, сам он неизменно учительствовал: главное в жизни — мягонькое, тёпленькое, жирненькое, сладенькое… Интеллигенция в последние десятилетия быстро обуржуазилась и очень тяготела к мягонькому и сладенькому… Они объединяются ныне в культе Розанова: «Осанна приживальщику! Он учил нас любить сладкое, а мы бредили буревестником и всё потеряли. И вот мы оставлены историей — без сладкого…»
Очень хорошо, дельно. Полезно поразмыслить, какова разница между американской волей к здоровью, телесному и внутреннему, и тутошней возобладавшей волей к сладенькому.
Касаткин: Это у меня сопоставилось со статьями Мандельштама, который говорил в частности: «Мне кажется, Розанов всю жизнь шарил в мягкой пустоте, стараясь нащупать, где же стены русской культуры… Всё кругом подаётся, всё рыхло, мягко и податливо… И Розанов не жил — он умирал разумной и мыслящей смертью, как умирают поколения. Жизнь Розанова — смерть филологии, увядание, усыхание словесности и ожесточённая борьба за жизнь, которая теплится в словечках и разговорчиках, в кавычках и цитатах… Немудрено, что Розанов оказался ненужным и бесплодным писателем».
Розанов был в какой-то степени манифестацией аморфного русского семейного пространства.
Манцов: Нам злобно возразят: два еврея на разные лады гнобили русского почвенника, а вы подпеваете!
Касаткин: Нет ли, короче, в этом русофобии?
Манцов: Вот именно. Нет в этом русофобии. Если русский криптофилософ призывает нацию пить чай с малиной, то этот криптофилософ идёт вместе со всеми своими подпевалами куда подальше. Большевики были не дураки. Они не изъяли тотально, допустим, Достоевского. А Розанова изъяли из обихода тотально.
Потом пришли нэпманы, и Розанова реабилитировали. Уже изданы, знаешь, 128 томов его собрания сочинений, там напечатаны все его записки и даже подтирки; уже издана «Розановская энциклопедия», которой можно убить, такой вот она диковиной толщины. И Россия, в точном соответствии с заветами Розанова, упивается чаем с малиной, кррасота!
Касаткин: Вчера видел в книжном свежепереведённый роман Айрис Мёрдок «Ученик философа», от 1983 года. Главного героя зовут Джон Роберт Розанов! Внучку, которую хочет выдать замуж, судя по всему, любит, и любит по-нехорошему.
Манцов: Сильно маркированная фигура. Объяснил нам про вопросы пола, хе-хе! Наш суррогатный Фрейд, наш субститут Ницше.
Вот не могу привести последнюю цитату из Троцкого, к которому внезапно своё отношение поменял: «Когда говорят о «гениальности» Розанова, выдвигают главным образом его откровения в области пола. Но попробовал бы кто-нибудь из почитателей свести воедино и систематизировать то, что сказано Розановым на его приспособленном для недомолвок и двусмысленностей языке о влиянии пола на поэзию, религию, государственность, — получилось бы нечто весьма скудное и нимало не новое… Даже и парадоксальнейшие преувеличения Фрейда куда более значительны и плодотворны, чем размашистые догадки Розанова, который сплошь сбивается на умышленное юродство и прямую болтовню, твердит зады и врёт за двух».
Касаткин: Возвращаюсь к Мандельштаму, там дальше совсем хорошо: «Да что говорить! Америка лучше этой, пока что умопостигаемой, Европы. Америка, растратив свой филологический запас, вывезенный из Европы, как бы ошалела и призадумалась, и вдруг завела свою собственную филологию, откуда-то выкопала Уитмена… Россия — не Америка, к нам нет филологического ввозу; не прорастёт у нас диковинный поэт, вроде Эдгара По, как дерево от пальмовой косточки, переплывшей океан с пароходом».
Это же целая культурная программа. Замечено-намечено то, что сейчас привело к высочайшей культуре сценаристов (и в Голливуде, и в сериалах), и к Стивену Кингу. А Генри Миллер, к примеру, был абсолютно обскурантистским бунтом против этого возникающего великолепия.
История о том, как задворки Европы превратились в элитный квартал.
Пригород уделал спесивый центр.
Меня ещё больше восхищает, что вся поп-музыка родом оттуда. Хватило джаза, хватило Пресли, и всё: Европа фактически сдулась, сдалась. Между войнами танго ещё конкурировало с чарльстоном, но во 2-й половине XX века всё было кончено.
Сопротивление бесполезно. Спасать Америку!
Манцов: Это же мой давешний слоган. Спасать живое, коротко говоря.
Признаемся читателю, что мы хорошо к разговору подготовились, обложились книжками. В ответ на Троцкого с Мандельштамом вот тебе стихотворение из упоминавшегося уже Ли Мастерса, глава «Соня Русская»:
Я родилась в Веймаре
От француженки
И почтенного немца-профессора,
Осиротела в четырнадцать
И на парижских бульварах стала
Танцовщицей Соней Русской,
Любовницей герцогов и баронов
Или бедных художников и поэтов.
В сорок, passee, на пароходе в Нью-Йорк
Я встретила старого Патрика Хаммера,
Румяного, крепкого в свои шестьдесят.
Он привёз меня в Спун-Ривер. Мы прожили
Двадцать лет — все считали, мы муж и жена!
На соседнем дубе синие сойки
Болтают, болтают весь день.
Почему бы и нет? Самый прах мой смеётся
Над забавной проделкой, по кличке Жизнь.
Всё здесь симптоматично. Этнически она никакая не русская, но называют-то шлюшку именно Соней Русскою. Книжка от 1915 года, и ссылка на успех Дягилевских сезонов меня не убедит, не переубедит. Что-то не так было и в датском королевстве, и в сопутствовавшей королевству культурке.
А то ведь дурачьё вечно настаивает, что брутальный, но справедливый Запад и матушку Расею с её кристально чистой душою — поссорили большевики.
Забавно ещё и то, что даже с того света вошедшая в образ Соня Русская умудряется похохатывать.
Королева смехуёчков.
Касаткин: Вспоминаю классический текст Гройса «Россия как подсознание Запада». У меня ощущение, что русская культура в восприятии Запада — это и впрямь некая карнавальная преисподняя. Некий мошенник и некий бандит — это непременно кто-то из карнавальной преисподней. Поэтому танцующая проститутка — тоже совершенно легитимная фигура этой карнавальной преисподней.
Вот мы смотрели и восторженно обсуждали на одном из Четвергов гениальную Рождественскую сказку Дэвида Кроненберга «Восточные обещания», он показывает ту же самую карнавальную преисподнюю, про которую писал и Ли Мастерс: русская мафия в Лондоне.
Манцов: К вопросу о Лондоне. Помнишь, я тебе рассказывал на днях о своём сильном впечатлении, о чтении бесед митрополита Антония Сурожского. Я изучал их и раньше, и нравилось, но то оглушительное впечатление, которое получил пару недель назад — нечто новое и нетривиальное. У меня в голове скопилось множество неотложных вопросов, и вот я не знал, где на эти квазитеологические, но также и на вполне светские вопросы — искать ответы. Не было этих ответов, как мне казалось, в нашей культурке, не было.
И вот я покупаю-открываю книжечку Антония Сурожского на жёлтой плохой бумаге и в экспрессе Москва-Тула за два всего с половиной часа получаю ответы конкретные и по существу. То есть не «вообще ответы» — на «вообще вопросы», нет же.
Митрополит Антоний беседует в 1968 году со студентами Московской и Ленинградской Духовных Академий и будто бы знает все возможные трудности, недоумения, затруднения. Он в хорошем смысле услужливо говорит: вот здесь может быть затык, и тогда я бы посоветовал вот такой выход. И вот здесь наверняка будет особого рода неувязка, она бывает у всех, и у меня тоже, и я слаб, но тогда нужно, наверное, действовать следующим образом, хотя, впрочем, попробуйте, Богу помолясь, как-нибудь иначе…
И вот у него гениально совпадают теологические проблемы с проблемами мирскими, даже дух захватывает. То, что читал у Гурджиева, Успенского и Тарта, положим, актуализирует и Антоний Сурожский. Про то, например, что в человеке тысяча непостоянных лукавых субличностей: слово в слово совпадает. И это напрямую соотносится с западным психоанализом, с тем, что мы говорили о встрече и борьбе субличностей применительно к «Блю вельвет».
Вот это и есть подлинная Культура! Вот это и есть пресловутая всемирная отзывчивость русской души!
Не одни только русские бандиты и миллиардеры обитают в Лондоне, вот же был человек, который, ни в чём не изменив своему Богу, всё читал, всем интересовался, там явно видно знакомство и с протестантскими теологами XX столетия…
Касаткин: …я как раз хотел тебе об этом сказать.
Манцов: Такая непровинциальная, открытая и Богу, и даже презренному миру духовность — то, чего столь не хватает в России.
И ведь про парад суверенных субличностей в пределах отдельно взятой души — это же только один пример. В небольшой брошюре я нашёл внятные ответы примерно на 12 из 15 актуальных для себя вопросов. Это, конечно, невероятный процент.
Технологичность мышления — вот как бы я назвал стиль восхитившего меня проповедника. Мало быть духовным, нужно пробиться с этой духовностью, с этим эзотерическим знанием к людям, зачастую простецким, зачастую подловатым, но никогда не безнадёжным. Они — умеют. А у нас, к сожалению, даже и не желают учиться. Хочешь в Америку?
Касаткин: Да иди ты знаешь куда?!
Манцов: Знаю куда. Шампанское закончилось, батарейки в диктофончике садятся, ухожу домой расшифровывать. Пускай Лена сфотографирует журналы, хотя бы какую-то их часть.
Касаткин: Леночка, кинокритик требует тебя в комплекте с фотоаппаратом!
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Пост-имперское мышление и пост-модерн.
Проект модернизации: реформа как переформатирование традиционного общества. - Андрей Лебедев: «Брежнев – правитель эпохи «Школы для дураков…».
Галковский в личном общении, Терновский в литературном, БГ в «растворённой» книге и ангелы в книге из бумаги. - Круглые светящиеся существа и все их помышления.
Что такое пресловутая «духовность»? Три слоя фильма «Марта Марси Мэй Марлен». - Сердца четырех.
«Фауст» Александра Сокурова как завершение тетралогии, четырехчастного проекта о власти. - Трудные смыслы, невнятные люди.
Солженицын против Эйзенштейна. Эдипов комплекс Болотной. Храм КВН. Не про кино. - Кролик в смятении.
Почему я выдвинул на литературную премию «Национальный бестселлер» роман Екатерины Васильевой «Камертоны Греля»? - Сплошная видимость.
Роман Виктора Пелевина «S.N.U.F.F.» или Сниф, снаф, снуре... - Владимир Виноградов: «В России слишком любят полусладкое!».
Главный знаток французского кино из НИИКа рассуждает о наших проблемах. - Спасти нацию от сумасшествия!
Какие проблемы у НИИ киноискусства? - Words, words, words.
«Иллюзии» Ивана Вырыпаева в театре «Практика». Занимательная математика.
