Старые песни о главном. Дедушка «новой журналистики» считает, что журналисты всё менее популярны, потому что выпускники факультетов спецпропаганды, которые, по легенде, позиционируют себя журналистами, уже давно дискредитировали веру в печатное слово.
Игорь Мальцев, дедушка русской «новой журналистики», русской винной критики, неутомимый исследователь порно и автолюбитель, написал замечательную книгу.
«Sina» — это фикшн напополам с нон-фикшн, физиологический очерк, настоянный на хорошей русской прозе. Собственно, это хорошая русская проза и есть.
Своим приключениям в финской глубинке («Финляндия — это не Скандинавия», — предупреждает Мальцев) автор предпосылает странную фразу: «Иногда надо просто извиниться. Перед человеком, перед народом. Если ни у кого не хватило совести извиниться перед народом, придётся это сделать мне…»
Предлагая новый взгляд на наши отношения со своим верным северным соседом, Мальцев пишет эту книгу прежде всего для русских — ведь ему стыдно за соотечественников. За державу обидно.
Это интервью не только о надсаде «дружбы народов», но ещё и о том, почему Россия — больная страна, в которой живут инвалиды. Мы говорили о порно и рок-н-ролле, журналистике и алкогольных напитках. В общем, оторвались не по-стариковски.
— Игорь, почему журналисты сейчас популярнее писателей?
— А они популярнее? Ты уверен? И в чём это выражается? Девушки больше дают журналистам, чем писателям? Или им больше платят? Или их выбирают в Госдуму? Насколько я вижу, журналисты всё менее популярны, потому что выпускники факультетов спецпропаганды, которые, по легенде, позиционируют себя журналистами, уже давно дискредитировали веру в печатное слово. Они же сами себя называют «пропагандоны». Правда, литераторы сделали это гораздо раньше. Советские в одно время. Русские — в другое. За то, что литература, включая классическую, сделала с этой страной и с этим народом, её следовало бы закрыть, как вшивую лавочку. Просто журналистов приходится больше читать — чтобы продраться сквозь пиар-кампании, да ещё и дурно проведённые, чтобы понять хоть что-то из происходящего вокруг. А писателей можно и не читать — карма будет чище.
— Я имел в виду то, что раньше писатели были «властителями дум» и «культовыми персонажами», а примерно с конца 80-х произошло некоторое смещение в сторону журнализма, и то, каким почётом окружены те или иные критики и публицисты, не снилось ни одному прозаику или тем более поэту. С таким пылом, с каким в ЖЖ обсуждаются медиаслухи и данные, которые, казалось бы, должны интересовать только отделы кадров, не снились ни последним бестселлерам, ни даже предпоследним. И тем не менее ты пишешь прозу. Почему? Точнее, зачем?
— Когда писатели были властителями дум, это была абсолютно извращённая ситуация. Русско-советские писатели пытались взять на себя функции религии, плюс, конечно, работёнка непыльная, дача в Переделкино. Жена гордится.
Культовыми персонажами они себя сами назначили, а сервильная критика разносила эту бредовую весть. Это такая корпорация, которая работает на себя и только на себя.
И когда все эти господа шлёпнулись мордой о стол и возопили по поводу ресторана, который они потеряли, или Красной Пахры, тогда из них вся культовость-то и повылазила.
Журналисты и в этой стране, и в некоторых других — часть entertainment и шоу-бизнеса. Потому что то, что делает 99% русских журналистов, ничего общего не имеет с профессией журналиста и с журналистским ремеслом.
Так что им приходится выпендриваться на манер Филиппа Бедросовича, чтобы как-то участвовать в процессе. Больше выпендриваешься — больше шансов, что тебя возьмут на какую-нибудь работёнку, которую ты, конечно же, провалишь с треском, но ты же популярный, стало быть, ещё куда-нибудь возьмут.
К ремеслу это не имеет никакого отношения. Так что, с одной стороны, мы имеем русскую литературу, которая работает сама на себя и рыдает, и, с другой, такую же журналистику, которая просто стоит, как дневальный у тумбочки.
Ни те ни другие за последние полвека не смогли сформулировать ни одной мысли о том, как жить, например. А если формулировали, то это больше было похоже на смесь нацистского бреда с мечтой о звездолётах.
Я не пишу никакую прозу. Я ремесленник. Я пишу тексты, когда меня просят это делать. Когда я обещаю, то не могу не сделать. Говорит Володя Мамонтов («Известия»): «Напиши колонку» — я пишу.
Говорит Артур Кляницкий (Yachts): «Напиши колонку» — я пишу. Говорит А.В. Карагодин (Vogue): «Напиши текст» — я пишу. А тут мой удивительный краткосрочный редактор на радио «Свобода» мюнхенской поры Сергей Юрьенен говорит: «Напиши текст» — я пишу. Вот и всё. Для каждого — в ему нужном жанре, для каждого — в ему нужном стиле. Это пускай русские фантасты харкают кровью, пытаясь создать вечное. Нил Гейман им всё уже написал. Так что нам ловить нечего. Берёшь и работаешь.
— Но проект Юрьенена некоммерческий. Денег за «Sina» не предвидится. Между тем в книжке под две сотни страниц. Какой смысл был в том, чтобы потратить время на описание странной финской жизни?
— Я считаю себя обеспеченным человеком. У меня всегда есть хорошая работа. И не одна. Мне нет нужды зарабатывать книжками. Я не тратил время на написание 200 страниц. Я просто сел и написал за месяц. Триггер не только Юрьенен, но и такая странная вещь, как совесть.
Книга не про финнов. Книга про русских, у которых ещё осталась такая немодная субстанция, как совесть. Эта книга про то, что первое слово на любом иностранном языке, которое человек учит, — это «я». А потом, вторым — слово «ты». Поэтому она называется по-фински «Sina» — «Ты».
Конечно, там половину русская аудитория не поймёт. Но так как русская аудитория уже давно ничего не понимает, а черпает установки из телевизионных сеансов ненависти к другим народам, то ориентироваться на неё не стоило.
Дело идёт к тому, что скоро опять будут говорить, что финны в 39-м году напали на славный СССР. Меня, человека, выросшего при советской власти, все эти повторы идеологического навоза уже порядком достали. Потому что уже даже не смешно.
Я рассказываю истории, из которых явствует, что всегда есть вещи, которые гораздо выше так называемой национальной гордости. Музыка, дружба, секс. Секс, пиво, рок-н-ролл. И югендштиль.
— А как бы ты определил её жанр: если это не проза, то что? Монтаж сцен и закадровые комментарии напоминают о кино, например, братьев Каурисмяки, но вроде такого термина, на равных связывающего буквы и кадры, ещё не изобрели...
— Никогда не думал про кино. Тем более Каурисмяки, потому что у них всё внешне очень статично. Вспомни любой кадр из любого фильма. Обычный текст. Просто тут считается, что литература — это длинные заунывные прилагательные, за которые, на мой взгляд, надо ссылать на Сахалин. У меня получилась легко проговариваемая вслух фактура на хорошем русском языке. Такой вот русский рок-н-ролл.
— Грустный рок-н-ролл. Хотя печаль твоя светла. А зачем нужен этот постскриптум, говорящий о том, что «автор вынужден сообщить, что все реальные адреса в Финляндии получил при помощи программы Google Maps, все имена почерпнул в справочнике «Жёлтые страницы Хельсинки». И не имеет ни малейшего понятия о реальных взаимоотношениях упомянутых лиц. Кроме того, автор никогда не употреблял никаких трав и жидкостей. Не принимал участия в Зимней войне. И, собственно говоря, в Финляндии бывать ему пока ещё не доводилось»?
— Знаешь, грустный рок-н-ролл — это блюз. Всё та же структура — aaba.
А постскриптум… Некоторые ведутся. Весело.
— Знаю, конечно. Тем более что в твоей книге очень много музыки и это работает на вскрытие приёма. Один из лучших современных текстов последнего времени. Как твоему ремеслу помогает дегустационная деятельность? Типа все оттенки скандинавского снега через фильтры бордоских и чилийских, да? Точнее, не скандинавского, но финского, ведь ты же пишешь, что Финляндия и не Скандинавия вовсе.
— Я боюсь, что в истории финно-русской культуры, к сожалению, вообще не было никаких текстов такого плана. Я не говорю, хороших или плохих. Просто никаких.
Один раз появился сценарий «Кукушки», и всё. Оглушительная тишина уже лет сто длится. При этом финны всё время думают об этом и, не скрою, страдают. Один «Неизвестный солдат» чего стоит, за которого автора зачморили просто.
Я нарушил эту тишину. Дегустации никак не влияют, потому что Россия и Финляндия не винные страны. Пивные и водочные. Я водку не пью, остаётся пиво. Да, Финляндия — не Скандинавия вовсе. А финны и русские в принципе единый народ.
Хочется, чтобы тот, кто читает книжку, понимал, что если жить в империи, то в такой, где в Госдуме сидят депутаты от Польши, Финляндии... которая мать народам, а не мелкая истеричная мачеха.
Не вышло? Обгадились? Ну тогда хоть какие-то остатки благородства в себе найдите и не уподобляйтесь мелким злопамятным племенам. Будьте выше. Будьте сильными и добрыми. Или как минимум снисходительными.
— Игорь, а почему именно Финляндия?
— Именно потому, что русские ни черта не знают о братском народе, самом близком соседе, который являет собой кошмар для наших властей.
Помнишь, когда мы говорим: «Эй, Батурины, а почему у нас тут такая лажа с дорогами?
Неужели нельзя их, разбитые, ещё и не поливать гадостью?»
Нам говорят, рвя рубашку: «Да мы северная страна, у нас снег, у нас то-сё. У нас лёд разрушает полотно. Мы холодная страна, поэтому мы отключаем вам воду на три недели летом…»
И так далее. На кивок в сторону северного соседа — типа вообще-то в Финляндии ещё холодней и гораздо больше снега — они затыкаются на секунду, а потом делают вид, что это мы, идиоты, такие глупости спрашиваем.
Мы спрашиваем: «Алё, а как там с нефтью, что-то ничего не построено и не модернизировано за тучные годы». Они нам говорят: «Так у нас цена упала на нефть».
А мы смотрим на Финляндию и говорим: «Погодите, у финнов вообще нефти нет, а супертехнологическая «Нокиа» есть. И дороги. И лучшее в мире среднее образование на минуточку. При всём при том, что Финляндия выплачивала СССР-России по репарации чудовищные деньги до последнего времени. Когда не платила деньгами — строила русский флот даром. «Миры», в которых ваш премьер оказался на дне, — они построены в Финляндии, чтобы было понятно…»
Финляндия нам дана, чтобы нам сказок тут не рассказывали.
— Игорь, а почему не водка?
— А что с водкой-то?
— Почему ты не пьёшь водку?
— Невкусно. Тупо. Слишком приаттачено к очень низкому уровню жизни.
— Ну бананов-то у нас немаэ. Каждый раз, раскрывая воскресное приложение с твоей колонкой, посвящённой вину, я поражаюсь, откуда ты берёшь для его описания всё новые и новые слова. Так откуда?
— Я с апреля не работаю в «Коммерсанте»… А откуда много слов? Так у меня мама библиотекарем до сих пор работает — у нас всегда был культ книг в доме. Наверное, нахватался. Я помню все корешки — потому что спал на раскладушке возле стеллажа.
— А как ты изобретал дискурс? Из чего он складывался?
— Я не знаю, что такое дискурс, — это что-то из вокабулярия инженеров-недоучек? А ты уверен, что винной критики не было, — писал же мной уважаемый Игорь Сердюк свою «Винную карту»? А с другой стороны, так и вина не пили в России. Не считать же портвейн «777» вином?
— Игоря хорошо знаю и ценю, выпивал с ним, кстати, именно портвейн, но тексты у него немного иначе устроены, да и про иное, ты же пишешь про вино как про музыку.
— Сердюка я узнал уже позже, поэтому он никак на меня не влиял. Я повторяю — я ремесленник, меня заставили писать про вино, я делаю это хорошо. По возможности нескучно и без дешёвого снобизма.
Всё-таки дискурс давай оставим семантикам и семиотикам, и не***й выпендриваться…
— А кому посвящена книга?
— Моему другу Ритве Айраксинен, активисту Amnesty International и потрясающей женщине и человеку, из разряда тех, с чьим уходом мир становится чуточку хуже…
— Есть миф о том, что дегустаторы пьют больше, чем обычные люди. Это правда? И как же тогда винные критики не спиваются?
— Я не знаю, сколько пьют дегустаторы, но винные журналисты пьют во всех странах много. Правда, только в России запивают «Шато Марго» водкой в конце вечера.
— Хорошо, а в чём тогда разница между дегустаторами и критиками? Ведь и те и другие в конечном счёте «выносят мнение»?
— Давай определимся в терминах. Я не знаю, что ты имеешь в виду, когда говоришь «дегустаторы». Это из какой, извини, жизни?
Вино придумывает энолог. По мере его изготовления вино оценивает он сам, его помощник и химическая лаборатория. Когда вино готово, его могут пробовать все — от любителей вина до журналистов. Кого из них считать дегустаторами?
Покупай wine tasting tour в имении Vignamaggio и считай себя хоть дегустатором, хоть алкашом — кому какая разница, твоё мнение всё равно никого не е***т.
Только вот дальше всё по-другому — уровень пишущих про вино сильно разнится. Есть Хью Джонсон и Дженсис Робинсон, скажем, у обоих Wine Master Degree, чтобы получить который, надо вообще-то много учиться и иметь талант в восприятии продукта. Поэтому их мнение что-то значит.
Моё мнение и мнение Сердюка не значит ничего. И те и другие «критики». Когда я чего-то не понимаю, я опять перечитываю свой любимый The University Wine Course Мариан Болди.
У меня туристический, гедонистический взгляд на вино. И по сути моё мнение никого не колышет — я entertainer. Паркер и его банда могут своим мнением обвалить продажи вина в мире.
Если моё мнение интересует нескольких людей — там барона Франческо Фрескобальди или Микеле Кьярло, ну и хорошо. А может, просто они милые и вежливые люди.
Чтобы быть реальным винным журналистом, а не туристическим, надо много работать — быть внутри бизнеса всё время: ездить на все тестинги, знать продукт на ранней фазе, торчать на виноградниках, нарабатывать историю, копить информацию, сравнивать. Знакомиться с новыми производителями, иметь полное понимание того, что делают старые.
Сидя в Москве, это невозможно делать. Я считаю, что делаю с вином то, что надо делать нормальному журналисту с рок-музыкой. Я ей ровесник, слушаю с 65-го года, езжу, слушаю, отслеживаю, знакомлюсь и слушаю, играю с музыкантами, разбираю партитуры, слушаю, езжу по клубам от Глазго до Лондона и Нью-Йорка.
Поэтому считаю, что в рок-н-ролле понимаю чуть гораздо, чем в вине. А в вине и я чайник, и Игорь чайник — все мы чайники, просто любим пить вино и отдыхать на виноградниках.
— Но почему тогда про вино ты пишешь больше, чем про рок-н-ролл? Только не говори, что про вино тебе заказывают, а про музыку на заказывают!
— Про вино меня заставил писать Андрей Вася Васильев, потому что предыдущий автор, какая-то коммерсантовская девушка, обосралась. Как только я завязал с «Коммерсом», про вино больше не пишу. Про музыку в этой стране и писать не надо. Достаточно, что про неё говорят какие-то совершенно дремучие. Этого достаточно — какая помойка, такие и ассенизаторы.
— А как выглядело бы идеальное письмо о музыке?
— В виде бесконечной блог-ленты с новыми группами, с их песнями на MySpace и с их роликами на YouTube с расписанием концертов…
— А что ты делаешь в «Снобе»?
— Там я в двух ипостасях — как член клуба и как модератор блога, посвящённого сексуальной жизни. Меня пригласил В.Е. Яковлев, с которым мы работали с 1990-го по 1991-й в «Коммерсанте», пока он меня оттуда не выгнал.
— А почему секс? Потому что седина в бороду? — Да нет, просто потому, что Яковлев знает, что я давно и плотно изучаю секс и порно (а порно сегодня — это рок-н-ролл вчера, как известно) — езжу на выставки, делаю интервью с главными игроками в бизнесе, общаюсь со звёздами.
А всё началось, конечно, с исследований Абрама Моисеевича Свядоща, выдающегося советского сексопатолога, которого я считаю скромно своим учителем.
К тому же выяснилось, что русские авторы очень плохо пишут про секс. Они или в сопли какие-то впадают, или в глубокую пошлость и ёрничество. Все комплексы начинают вылезать в их текстах.
— А почему так происходит? Нет традиции, язык не разработан? Общая фрустрация давит?
— Причём тут фрустрация? Ох уж русские писатели — любят красивые слова. Лживое общество — декларируются одни ценности, исповедуются другие. Азиатское общество — женщина не человек, а подстилка. Вон православные заматывают баб в платок на манер магометан.
Они только недавно поняли, что минет — это не сексуальное извращение, как им талдычила «Большая советская медицинская энциклопедия». Слава богу, уже лет как десять отвыкли газеткой подтираться.
Здесь, на этой территории, секс — форма наказания. Форма унижения. Даже терминология тюремная — опустить... Советские медики с отвращением и грязно говорили о сексуальной жизни. Учителя — тоже. Попы продолжают свой заговор против секса. И с чего возьмутся авторы, которые свободно, доступно и весело, без комплексов напишут про секс?
— Ну с того, что общество становится свободнее. Медленнее, чем хотелось бы, но процесс пошёл. Хотя, ты прав, в литературе ничего эротически ценного не появилось. Вино появилось, а то, что касается эротики, — всё тот же портвейн «777». А как ты изучаешь порно? Что это значит?
— Процесс пошёл? Забудь. Прими за данность, что ты живёшь в психологически инвалидном обществе, состоящем из миллионов персоналий с неотработанными базовыми потребностями. И секс — не самая первая из них.
Занимайся собой. Близкими. Работай. Но понимай, что твои соотечественники просто инвалиды.
Порнография — дитя французского гуманизма. И всегда была на острие. Она априори антиклерикальна, антимонархична, антитоталитарна и т.д. Поэтому я много лет отдал её изучению.
В России порно — это гы-гы, а в нормальной интеллектуальной среде идёт серьёзнейшее изучение феномена — достаточно почитать «Pornocopia» Лоренса О’Тула, «The Invention of Pornorgaphy: Obscenity and the Origins of Modernity 1500—1800» Линн Хант, «Hardcore» Линды Уильямс.
Основываясь на теоретических работах, пользуясь журналистской свободой, общаясь непосредственно с ремесленниками от порно в России и на Западе, отслеживая тренды — ну так примерно я и изучаю.
Хотя мне уже всё понятно в этом бизнесе от и до и многое уже неинтересно. Так что я просто сейчас отслеживаю направления, и то, что я вижу, мне совсем неувлекательно.
Вот, скажем, снялась порнозвезда Саша Грей у Стивена Содерберга в последнем фильме «Girlfriend Experience» — я вчера договорился с ней об интервью.
Хотя примерно и так знаю, что она скажет. Мне интересней общаться с такими людьми, как Рон Джереми, Ренди Уэст, Джинджер Линн, Трейси Лордс. И неинтересно с Рокко Сиффреди, например.
— Сашу Грей видел, даже читал её суждения. Не Деррида. Ты говоришь о тенденциях в порно. Куда оно развивается?
— В порно всё как везде — Video kills the radio stars. Интернет рулит и убивает конвенциональные носители. RedTube, Pornhub, PornTube — включил, быстро на халяву подрочил, спасибо. Сильнейшая диверсификация профессионального порно и аматёрского. Эпоха порногламура закончилась. Private в заднице. Провокационное искусство стало расхожим местом. Все снимают всех с членом во рту — от школьниц до пенсионерок. Драйва нет и не будет.
— Но суть отношений между мужчиной и женщиной не меняется и всё будет как всегда?
— Это ты спроси у мужчины и женщины.
Беседовал Дмитрий Бавильский
