В условиях мирового кризиса многие поспешили заявить о моральном банкротстве или идеологической капитуляции экономического либерализма. Но на самом деле у последовательных либералов нет причин смущаться: случилось то, что они давно предсказывали. Кто действительно сел в лужу, так это кейнсианцы и монетаристы — единомышленники Алана Гринспена.
Мир охвачен экономическим кризисом. Неудивительно, что многие начинают искать ответственных за произошедшее — и не только в юридическом смысле. Масштабы потрясений столь велики, что в обществе возможен идеологический сдвиг и дискредитация доктрин, которые еще недавно были весьма популярными. Вопрос лишь в том, сумеют ли мировые элиты распознать виновника. Догадаются ли, какие именно из многочисленных идей, принятых на вооружение правительствами последних лет, завели в трясину?
Если подумать о том, на каких принципах построена современная экономическая система ведущих западных стран, станет ясно, что последовательности в этом устройстве нет. Скорее, имеет место бурлящий противоречиями коктейль из несовместимых установок. Экономическая модель, которая сегодня переживает кризис, вполне заслуженно именуется смешанной: в ней играют видную роль и элементы свободного рынка, и централизованное государственное планирование. Какая же из этих составляющих стала причиной произошедшего обвала?
Для левых не подлежит сомнению, что источник проблем в экономической свободе. Вот характерное высказывание Фрэнсиса Фукуямы: «Виновником произошедшего является не кто иной, как сама «американская модель» : повторяя, как заклинание, слова о необходимости минимизировать участие государства в экономических процессах, Вашингтон перестал следить за финансовым сектором, который в результате подобного попустительства вышел из-под контроля, что возымело для остальной части нашего общества ужасающие последствия». Похожие утверждения не раз делал и только что избранный в президенты США Барак Обама: по его словам, республиканцы безответственно дерегулировали финансовые рынки, что и стало причиной сегодняшнего кризиса.
Поддерживает такую версию событий и Алан Гринспен, руководивший Федеральной резервной системой (ФРС) с 1987 по 2006 год. Выступая на слушаниях в конгрессе, он заявил, что ошибался, не введя для банков достаточно строгих ограничений на инвестиции в деривативы. По мнению Гринспена, акционеры банков не способны защитить сами себя, и отсюда один шаг до вывода о необходимости опеки, ограничений и контроля со стороны правительства.
В России, где государственное вмешательство в экономику очень интенсивно и не вызывает у большинства граждан резких возражений, многие восприняли эти речи как своеобразную идейную капитуляцию или моральное банкротство либералов-рыночников. Даже капиталистическая газета «Коммерсантъ» прокомментировала «раскаяние Гринспена» следующими словами: «На видеозаписи слушаний, размещенной на сайте комитета, хорошо видно, насколько это было непростое признание для человека, придерживавшегося в юности откровенно либертарианских взглядов и всю жизнь проповедовавшего идеалы свободного рынка».
Еще дальше зашел философ Виталий Куренной. Приведем показательные выдержки из его статьи на сайте «Частный корреспондент»:
Мир дезориентирован — это не просто финансовый кризис с перспективой масштабного экономического спада… В фазу кризиса входит вся парадигма новейшего исторического развития западной цивилизации… В кризисе находится парадигма свободы… Приговор истории слышащие могли услышать из уст председателя парламентской комиссии по расследованию причин нынешнего мирового кризиса в США... Гринспен, сказал он, виновен в том, что руководствовался либеральной идеологией, считая, что свободный рынок сможет сам все расставить по своим местам. Гринспен руководствовался определенной парадигмой — именно она, а не он предстала перед комиссией. И была осуждена… Сильнее всего пострадают малоимущие. Но куда же они обратят свой взор, кому адресуют запрос пресечь кризис и ужасающую неопределенность? Кто может обуздать хаос, порожденный «преследованием своего собственного интереса»? Конечно, тот, кто сейчас подставил свое плечо финансовым институтам, — правительство.
Конечно, за некоторыми из этих суждений стоит обычная неосведомленность. Ведь Алан Гринспен отрекся от либертарианских идеалов своей юности отнюдь не в 2008 году. Еще в 1987-м, когда он только встал во главе ФРС, Мюррей Ротбард писал, что за свою 20-летнюю политическую карьеру Гринспен не выдвинул ни одного решения в духе свободного рынка.
Между 1966-м, когда будущий маэстро бума проповедовал золотой стандарт и экономический либерализм, осуждая даже само создание ФРС, и днем, когда он встал у руля этого ведомства, прошло много лет. Это не первая история о диссиденте, превратившемся в бюрократа. Политика, которую Гринспен проводил на своем посту, была явным стимулированием кредитной экспансии, массированным вбрасыванием в экономику дешевых денег. Этот курс ориентировался не на идеалы свободного рынка, а на сиюминутные пожелания и страхи тесно связанной с правительством финансовой элиты. На практике Гринспен проявил себя не либералом, а самым обычным этатистом-кейнсианцем, и многие статьи, освещающие этот факт, были изданы в России еще в 2002 году. К сожалению, сборник «Маэстро бума. Уроки Японии» в то время не привлек внимания за пределами круга специалистов.
Но если для журналиста в наше время неразличение политики laissez faire и гринспеновского курса вполне естественно, то процитированные слова Виталия Куренного на незнание списать нельзя. Куренному вполне известно, что сторонники свободного рынка уже давно критикуют господствующую экономическую идеологию, предлагая вместо нее собственную программу. Ведь значительная часть его статьи «Тень Великого инквизитора» посвящена именно заявлению российских либертарианцев из союза «Либеральная хартия» (СЛХ). Почему же философ не отличает божий дар от яичницы и, вместо того чтобы отметить провал Гринспена и его единомышленников, говорит о неудаче, постигшей «либеральную идеологию» и «парадигму свободы»?
Возможно, философский метод Виталия Куренного требует искать сходство вещей, которые обычным людям кажутся диаметрально противоположными. Если это так, то неудивительно, что ему удается привести либертарианцев к общему знаменателю не только с последователями Гринспена, но и с левыми. «На мой взгляд, позиции правых и левых аналитиков на сегодняшний день не различаются существенно ни по вопросу причин, ни по вопросу следствий», — пишет Куренной. И это, мягко говоря, странная мысль.
Вопрос о причине периодически повторяющихся экономических кризисов обсуждается в литературе более сотни лет. Разными школами выдвинуты самые разные гипотезы. Марксисты видят исток кризисов в «основном противоречии капитализма — противоречии между общественным характером производства и частным характером присвоения». С точки зрения кейнсианцев, монетаристов и сторонников господствующего ныне неоклассического синтеза, куда относится и Алан Гринспен, корень зла в недостаточном предложении денег. Австрийская школа полагает, что причиной кризиса является предшествующая ему стадия бума, раздутого с помощью банковской системы, основанной на частичном резервировании по вкладам до востребования. Другие теории увязывают экономический цикл с адаптивными ожиданиями, техническими инновациями, колебаниями сельскохозяйственных урожаев или даже с возникновением пятен на Солнце. Все это разные объяснения, они ни в коей мере не тождественны.
Между соперничающими течениями нет единства и в вопросе о последствиях «антикризисных мер», принятых правительствами. Виталий Куренной ссылается на Бориса Кагарлицкого, утверждающего, что они вызовут инфляцию; и это вроде бы похоже на предостережения сторонников австрийской школы. Но данное сходство крайне поверхностно.
Во-первых, «австрийцы» отнюдь не считают резкий рост цен неизбежностью: вполне возможно, что вброс ликвидности в экономику будет недостаточен, чтобы перевесить эффект от схлопывания кредита, и в результате депрессия пройдет по сценарию США 1930-х или Японии 1990-х, то есть без заметной инфляции.
Во-вторых, собственные предложения Кагарлицкого исходят из того, что для минимизации ущерба от кризиса российским властям стоит даже простимулировать инфляцию путем расходования Стабфонда и резервов Центробанка «на строительство дорог и школ». Авторы заявления СЛХ, напротив, убеждены, что для минимизации ущерба надо поддерживать покупательную способность рубля и его обеспеченность золотовалютными резервами.
В-третьих, даже внутри левого лагеря представления об экономических закономерностях сильно различаются: так, популярный социалист Сергей Глазьев рассчитывает, что резкого повышения цен можно избежать, так как государственные кредиты торговым сетям дадут антиинфляционный эффект. Какое уж тут единство левых и правых!
Кстати, в вопросе о причинах кризиса левый Кагарлицкий также солидарен не с «правой» австрийской школой, а с «левоцентристами» Гринспеном, Обамой и Фукуямой: по его словам, сегодняшний хаос возник из-за снижения государственного вмешательства в экономику. Если Виталий Куренной прав и все эти люди, по сути дела, разделяют мои позиции, то я бы предпочел иметь побольше оппонентов и поменьше единомышленников!
Итак, разные идейные течения отстаивают принципиально различные взгляды на причинно-следственные связи в экономике и предлагают во многом противоположные рецепты по выходу из кризиса. И странного здесь ничего нет — так было всегда. Скорее уж стоит удивляться попыткам изобразить парадоксальное всеобщее согласие, приписав старым противникам некое усредненное общее мнение. Такое выравнивание, усреднение, в сущности, обессмысливает любую конкретную точку зрения и препятствует содержательной дискуссии между сторонниками тех или иных практических программ.
Будучи либертарианцем и сторонником австрийской школы, я убежден, что в подобной дискуссии победа досталась бы тем, кто на протяжении прошедших лет критиковал экономический курс российского и западных правительств с позиций свободного рынка. Адепты существующей модели смешанной экономики в значительной степени деморализованы и сконфужены. Выдвинутые ими «антикризисные меры» слишком сильно напоминают те решения, которые в 1970-е вызвали стагфляцию, а после 1991 года обрекли Японию на катастрофический застой, от которого эта страна не оправилась до сих пор. Влияние идеологов кейнсианско-монетаристского мейнстрима неизбежно снизится, и воспользуется этим та сила, которая выиграет в острой полемике между последовательными рыночниками и откровенными социалистами.
Я надеюсь, что в этих условиях большая часть русского общества еще раз отвергнет социалистический путь, не соблазнившись даже такими его видами, как «национал-патриотическая» модель Уго Чавеса и «гламурный» демократический меньшевизм в стиле Франклина Рузвельта, который сегодня обретает все больше поклонников.
А чтобы сделать этот выбор, надо знать: либеральная идея не умерла. Алан Гринспен может сколько угодно отрекаться от своих взглядов — он всегда жертвовал убеждениями ради карьеры и одобрения публики. Но приверженцы свободы следуют своим идеалам не ради похвалы от власть имущих и не из подражания правящей верхушке ведущих стран. Людвиг фон Мизес и Фридрих фон Хайек оставались верны однажды избранным ценностям даже в мрачные 1930-е, когда всеобщее увлечение центральным планированием превратило их в старомодных маргиналов. И сегодня в мире немало людей, готовых при необходимости повторить их путь.
Поэтому рассуждения Виталия Куренного, который пишет, что либертарианцы «адресуют свои ожидания к единственному субъекту — бюрократическому аппарату», вызывают у меня протест. Смешивать тех, кто требует от правительственного аппарата активных действий, с теми, кто видит лучший выход в уменьшении государственного вмешательства в экономику, — серьезная ошибка. Вероятно, уважаемый философ допустил ее лишь потому, что само явление последовательных либералов-рыночников, критикующих «справа» не только российское, но и американское руководство, для нашего интеллектуального ландшафта довольно непривычно. Как иначе расценивать курьезный упрек в том, что либертарианцы отступили от принципов «Либеральной хартии», рекомендовав правительству какую-то деятельность, не связанную с применением насилия? Как еще понять странное обвинение в «признании за государством роли экономического агента»?
Признание факта не есть оправдание действий, результатом которых он стал. Некоторые факты совершенно достоверны и при этом весьма неприятны. Люди смертны, Александрийская библиотека погибла, государство является экономическим агентом. Признавая эти печальные истины, я не становлюсь ни последователем культа смерти, ни сжигающим библиотеки вандалом, ни сторонником государственного регулирования экономики.
Нетрудно ответить и на претензии к тому, что «все семь пунктов параграфа 6» из заявления СЛХ обращены к государству, которое, согласно либертарианской программе-максимум, должно заниматься лишь вопросами, касающимися насильственных действий. Достаточно прочитать эти семь пунктов, чтобы убедиться: все они нацелены на сокращение государственной роли в экономике. Таким образом, никаких отступлений от принципов «Либеральной хартии» в заявлении нет.
Наличие последовательно либеральной альтернативы осуществляемому курсу нельзя ни замолчать, ни выдать за то, чем она не является. Если сегодняшний кризис действительно подорвал престиж доминирующих школ, то наступление либертарианских идей неизбежно. Они могут и не овладеть умами большинства экономистов, но от содержательной полемики нам уже не уйти.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
