Критик может дружить с одними писателями, враждовать с другими, не знать или сознательно не замечать третьих, равнодушно раскланиваться с четвёртыми, гадить (или, наоборот, не гадить) на одном гектаре с пятыми и с шестыми — но лоялен он должен быть не писателю, а читателю и только читателю!
Иной раз труднее всего доказать, что ты не верблюд. Или что привидевшийся тебе во сне банан может означать и просто банан, а вовсе не то, что почудилось бы дедушке Фрейду.
Никто всё равно не верит.
И, может быть, не напрасно.
В четверг, 2 июля, вышла моя хвалебная, если кто не понял, колонка о новом романе Германа Садулаева, а буквально на следующий день, 3 июля, в «Литературной России» появился памфлет «Критика нечистого разума», в котором только что расхваленный мною писатель
а) громит всю критику, особенно молодую;
б) громит «толстые» журналы, особенно «Новый мир»;
в) славословит критиков, поименованных им «глянцевыми», особенно Виктора Топорова и Льва Данилкина.
Совпадения между тем продолжали сыпаться…
К финалу очередного розыгрыша премии «Нацбест» Сергей Беляков написал для своего цикла «Встречная полоса», в котором он намеренно сталкивает двух писателей, противопоставляя их друг другу, портреты Германа Садулаева и Александра Проханова. Тогда материал не вышел, а теперь будет казаться, что, жёстко анализируя творчество Садулаева, Беляков будто бы «мстит» своему оппоненту. Нет же, нет, частные корреспонденты никогда и никого не хотят победить; в отличие от других критиков в других изданиях, они всего лишь могут позволить себе высказывать свои истинные мысли. Чего мы и другим изданиям желаем. А статьи Сергея Белякова выйдут на этой неделе.
Нехорошо получилось.
Мы с Садулаевым не сговаривались.
Какой из меня «глянцевый» критик, разговор отдельный.
Мы с Сергеем Беляковым (поименованным в памфлете Садулаева «офсетным критиком» и вместе с остальными «офсетными», особенно молодыми, страшно охаянным) печатаемся на одном и том же сайте.
На здешнем.
Да и Данилкин — критик не «глянцевый», а, я бы сказал, всего-навсего блестящий.
Да и «Новый мир», как ни крути, всё-таки лучший из отечественных «толстяков».
Да и с молодой критикой всё далеко не столь однозначно, хотя как раз в этом отношении многие инвективы пламенного публициста («Парфянские стрелы», — сказал бы тот же Данилкин) не лишены резона.
Как раз проблемы молодой критики мы и обсуждали (с её участием) на двух круглых столах, прошедших в рамках июньского книжного фестиваля в ЦДХ.
Я, скажем, упрекнул молодых критиков в том, что они, как правило, не читают и, соответственно, не слышат друг друга.
И в недостаточной, на мой взгляд, амбициозности: чтобы тебя услышали, необходимо форсировать голос.
Примерно так, как форсируют его Всеволод Емелин (герой моей следующей колонки) или Андрей Родионов, читая свои стихи.
Молодому критику необходимо не только форсировать голос, но и стремиться взобраться на кочку повыше, а в идеале — как можно выше.
С тем чтобы постепенно (а лучше стремительно) стать не рецензентом, а колумнистом; не колумнистом, а редактором отдела; не редактором отдела, а шеф-редактором…
Несколько лет назад главный редактор «Книжного обозрения» критик Александр Гаврилов напомнил мне такую историю.
Когда его неожиданно — и даже сенсационно — назначили главным редактором «КО», мнения разделились примерно поровну.
Одни говорили, что не след такому замечательному парню, как Саша, брать на себя руководство этой поганой газетёнкой.
Другие говорили: нельзя отдавать эту замечательную газету на растерзание такому поганцу, как Гаврилов.
Я же сказал ему при первой же встрече (это он мне потом и напомнил):
— Вам сколько лет, Саша? Тридцать? Что ж, это правильный возраст для того, чтобы стать главным редактором!
Чай, не застойное время.
«Тридцать лет, а ещё ничего для вечности!» — горько выдохнул Юлий Цезарь.
«Тридцать лет, а ещё всё для вечности», — горько пошутил на собственном тридцатилетии (в 1976 году) я.
Расцвет «газетной критики», к которой я себя, собственно, и причисляю, пришёлся на первую половину 1990-х годов, когда молодые главные редакторы всё ещё популярных на тот момент общественно-политических изданий, во-первых, понимали, что в газете нужно писать в том числе и о литературе, а во-вторых, относились с величайшим равнодушием к тому, что там и про кого кто-нибудь из редакционных или внештатных литературных критиков напишет, — лишь бы это было написано интересно и не в последнюю очередь хорошо…
Впрочем, если «интересно», это ведь автоматически означает и «хорошо», не правда ли?
Тогда как в «толстых» журналах (в «офсете», по Садулаеву) критику, особенно молодому, по-прежнему было необходимо знай здравствовать и здравствовать на каждый чих.
И всевозрастающее из месяца в месяц число «священных коров» (они же «неприкосновенные», или, как тогда ошибочно и, главное, страшно двусмысленно говорилось, «неприкасаемые») с лихвой компенсировало «темпы потери роста» (ещё один фразеологизм тех лет) в отечественном животноводстве.
Скотская, одним словом, была ситуация — и в «толстяках» она сохраняется по сей день.
Так что в этом Садулаев, пожалуй, прав.
Вдобавок «офсетный» критик с оглядкой на журнальный производственный цикл поспевает со своей статьёй или рецензией только к шапочному разбору.
И поневоле приходится ему писать что-нибудь обобщающее.
Что-нибудь не скоро портящееся.
«Ваять нетленку», как это называлось ещё при советской власти.
Ваять нетленку, не трогая священный коровник.
И — опять-таки прав Садулаев — за смешные деньги…
Для пущей нетленки молодой критик чаще всего переходит на птичий язык.
Обходя, как ему велено, священный коровник, тем отчаяннее набрасывается с вилами на таких же молодых, как он сам.
Ничтожный гонорар прибавляет руке, сжимающей вилы, благородной ярости.
И получается, по Черномырдину, как всегда.
«Свято и тать» — называется, например, одна из статей одной из фигуранток садулаевского памфлета.
Свято и тать!
По-моему, это эвфемизм, причём эквиритмичный подразумеваемому табуированному выражению.
Эквиритмичный — и в рифму!
Молодому критику (в данном случае молодой критикессе) хочется воскликнуть: «Ё… твою мать!» — а получается у него (у неё): «Свято и тать».
Садулаев парень неглупый: скажи ему то, что хочешь, он тебя прекрасно поймёт.
И — даром что чеченец — даже не обидится.
А вот на «Свято и тать» обижается.
Потому что не понимает.
А понимает лишь то, что его (и читающую публику) «парят».
И впаривают им что-то явно не то…
Однако не прав он в главном.
Садулаев ошибочно полагает основным назначением критики этакое издательское (или межиздательское) промоутерство.
Ну да, конечно, священный долг критика при каждом удобном случае повторять, как мантру, памятный слоган двух питерских издательств «Читать модно!».
Повторять именно потому, что читать немодно.
Немодно категорически.
Но вообще-то книжное промоутерство — не по литературно-критической части.
Это задача PR и рекламы — от производителя и распространителя.
Критик же — полномочный представитель потребителя.
Эксперт Общества защиты потребителей, если оставаться в рамках предложенной Садулаевым аллегории.
Или независимый эксперт — но опять-таки с читательской, то есть с прямо противоположной, стороны.
В кафе петербургского Дома писателей, пока тот не сгорел (где я был завсегдатаем и даже кое-каким начальником), я категорически отказывал писателям, изъявившим желание мне «поставить».
В смысле налить.
— Я критик, — объяснял я им, — а критику должен ставить не писатель, а читатель!
То есть если критик (как в недавней колонке) для разнообразия расхвалит, например, того же Садулаева, то угощения — символического, естественно, — он будет ждать не от героя статьи, а от своего же собственного читателя, который, поверив этой рекомендации, прочитает «АД» от Ad Marginem (причём совершенно не обязательно его купит; может и в библиотеке взять или в Сети скачать), согласится с критиком — и в знак благодарности захочет ему «поставить».
А тогда уж, разумеется, захочет «поставить» и Садулаеву.
А если не согласится?
Если подумает, что критик «слишком буквально понял заказ от издательства» или выдал на-гора «какую-то непереваренную чушь»?
Что ж, это его проблемы.
Раз не согласится, два не согласится, а на третий раз «уйдёт» от тебя к какому-нибудь другому критику.
И это опять-таки будет его выбор.
И не в последнюю очередь его проблемы.
Критик может дружить с одними писателями, враждовать с другими, не знать или сознательно не замечать третьих, равнодушно раскланиваться с четвёртыми, гадить (или, наоборот, не гадить) на одном гектаре с пятыми и с шестыми — но лоялен он должен быть не писателю, а читателю и только читателю!
Об этом, кстати, на страницах журнала «Город (812)» мы совсем недавно спорили с Михаилом Золотоносовым.
(Победила дружба.)
Писателям, правда, в это верится плохо.
Не хочется им в это верить.
И далеко не одному только Садулаеву.
Отвечая на вопрос о моей давнишней статье «Асан» хочет денег», лауреат «Большой книги» и «Нацворста» и более чем вероятный лауреат следующего «Русского Букера» Владимир Маканин огрызнулся:
«Наши критики выскочили, буквально выпрыгнули из поезда соцреализма… Им про слезинку ребёнка — а они о госзаказе… Большевичок своё дело знает».
(Большевичок Топоров принципиально не печатался как критик и публицист до 1987 года, а уже в мае 1988-го защищал того же Маканина от нападок ныне покойного Игоря Дедкова.
И не соцзаказом попрекнул я «Асан», а халтурной расчётливостью и расчётливой халтурой в стремлении на основе коррупционных связей по-быстрому срубить большое бабло.
Но это так, в скобках.)
А вот вам ещё пример.
По ещё одному странному совпадению за несколько часов до того, как прочитать памфлет Садулаева, я перевёл письмо молодого Грэма Грина родному дяде его жены Вивьен.
(Я перевожу сейчас письма Грина для собрания сочинений, которое веду в «Амфоре».)
В письмо вложена «Баллада о литературных критиках» (практически правильная баллада, кстати), сочинённая тридцатилетним прозаиком, вусмерть обидевшимся на двух тогдашних критиков — ныне забытых Гулда и Николсона, — причём не за то даже, что они разругали самого Грина (хотя и за это тоже), а за то, что расхвалили два ничтожных, по его мнению, сочинения других авторов.
Саму балладу я, естественно, перевёл тоже.
Вот концовка:
Авгуров августейшее жюри
Вещает нам, та книга иль не та
Прекрасна, как собор в Кентербери,
Ужасна, как прыжок во тьму с моста;
В литературе критика царит,
Своим ненужным делом занята, —
И мыльные пускает пузыри,
Глупа, как Гулд, святая простота.
Принц письменности! Проще посмотри
На попусту разверстые уста
И критику навек приговори:
Глупа, как Гулд, святая простота.
То есть, проблема, столь яростно обозначенная Германом Садулаевым, существует как в синхронном плане, так и в диахронном; да простится мне мой французский.
И имеет она обоюдоострый, или, если вам так понятнее, реципрокный, характер.
Писатели никогда не смирятся с критическими отзывами на собственные произведения (равно как и с отсутствием отзывов).
Критики никогда не смирятся с писательскими попытками дать сдачи, особенно с переходом на личности.
Писатель (в данном случае Садулаев) говорит критику: «Не умеешь — не лезь!»
«Птица не вправе судить об орнитологе», — отвечает ему на это критик.
(Мысль, кстати, не моя — мне чужого не надо, — а вполне себе крылатая.)
