Лев Лосев. Говорящий попугай. Седьмая книга стихотворений. СПб.: Пушкинский фонд, 2009.
Новая книга стихотворений Льва Лосева оказалась последней. Замечательный поэт, прозаик, эссеист и литературовед (его книга о Бродском вышла в серии «ЖЗЛ») скончался в мае этого года. Лосев начал писать стихи в эмиграции, когда ему было уже под сорок, а печатать их стал ещё позже — пример, удивительный для русской словесности. Он был близок к так называемой филологической школе — круг Михаила Красильникова, Александра Кондратова, Михаила Ерёмина. И это обстоятельство, и — ещё больше — хронология его творчества (именно позднее начало) подразумевают внимательный и пристрастный взгляд со стороны на творчество современников, чтобы потом включиться в общий хор, ведя свою, особенную партию.
Нынешняя книга пронумерована седьмой, шестая вышла четыре года назад, а предыдущие сборники (включая прозу) были собраны в том, выпущенный «У-Факторией» в 2000 году.
Так получается, что смерть всегда задаёт определённый контекст последней книге поэта, и случай Лосева не исключение. Стихи последнего сборника — всё тот же мгновенно узнаваемый Лосев, но с привкусом какой-то мудрой и брезгливой усталости. «Вы что, какой там к чёрту фестиваль! / Нас в русском языке от cилы десять. / Какое дело нам, что станет шваль / кривлять язык и сглупу куролесить» («Отказ от приглашения»). «Нас осталось очень немного / (два жида в три ряда!), / остальные шагают неумело, не в ногу / и вообще не туда» («Рапорт»)...
Культурная ирония, свойственная этому автору (своего рода лосевский trade mark) пронизана экзистенциальным холодком, пробирающим до костей. «Мне доктор что-то бормотал про почку / и прятал взгляд. Мне было жаль врача. / Я думал: жизнь прорвала оболочку / и потекла, легка и горяча. / Диплом на стенке. Врач. Его неловкость. / Косой рецепт строчащая рука. / A я дивился: о, какая лёгкость, / как оказалась эта весть легка! / Где демоны, что век за мной гонялись? / Я новым, лёгким воздухом дышу. / Сейчас пойду, и кровь сдам на анализ, / и эти строчки кровью подпишу».
Стихи Лосева удивительным образом балансируют на тонкой грани: он смешивает центонную поэзию и приземлённый уличный язык, оставаясь при этом вполне дистанцированным от материала, с которым работает, то есть и от цитат, и от сленга. И это позиция подлинного поэта-аристократа, в отличие, скажем, от демократа Кибирова, не в обиду последнему будет сказано.
* * *
Критика:
Сергей Гандлевский (Вавилон):
«Бывают стихи — и талантливые, — от которых почти физически устаёшь, точно автор взял на себя важные обязательства, встал в позу, причём неудобную, а сменить её — выше его сил. Читать такие стихи также тяжело, как долго смотреть на почётный караул. Естественность — вот что в первую очередь бросается в глаза читателю Льва Лосева. Его интонация — эта жестикуляция речи — совершенно соразмерна настроению поэта; он нигде не пережимает, не кричит попусту «волки, волки» — автор внушает доверие».
Александр Генис («Новая газета»):
«Пропустив романтический XIX век, Лосев, мне кажется, был бы своим в том просвещённом столетии, когда литература была ещё не средством самовыражения, а сама собой — изящной словесностью. Из этой цивилизованной эпохи пришло и главное в моих глазах достоинство лосевской поэзии — остроумие.
Тут только бы не перепутать остроумные стихи со смешными. Последние существуют для стенгазет: «Я хочу построить дачу. Где — вот главная задача». Не только приём, но и мировоззрение, остроумие подразумевают не острОту, а остротУ, позволяющую вскрыть слово, да и дело.
Как и скальпелем, этим тонким инструментом может пользоваться лишь специалист, знающий, что литература — ещё и профессия, секретное ремесло, с помощью которого мастер изготовляет затейливые вещи из языка. В книжке Лосева читатель любуется ими, как зевака в музее».
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
