За интерес к жертвам землетрясения и коррупции властей Вэйвэй получил дубинкой по голове от китайских полицейских, когда те ворвались в его гостиничный номер, а он попросил их показать удостоверения.
Грандиозная выставка So sorry знаменитого китайского концептуалиста, скульптора, фотографа и архитектора Ай Вэйвэя в залах мюнхенского Дома искусства превратилась к тому же во впечатляющую демонстрацию возможностей художника в современном мире.
Спасибо партии за это
В начале этого года знаменитый мюнхенский Haus der Kunst принадлежит почти безраздельно Ай Вэйвэю — самому значительному, по мнению мирового экспертного сообщества, художнику современного Китая.
Фасад здания сейчас полностью закрыт огромным цветным пазлом, собранным из девяти тысяч разноцветных школьных ранцев. На синем фоне красными, жёлтыми и зелёными иероглифами написано: «Она счастливо прожила в этом мире семь лет!»
Это слова из письма Ай Вэйвэю матери девочки, одной из 5000 (как минимум, точные цифры неизвестны) детей, погибших во время землетрясения в 2008 году в провинции Сычуань.
За свой повышенный интерес к жертвам землетрясения: к количеству детей, к их именам, к причинам катастрофы, вызванной варварским строительством школ, а оно, в свою очередь, коррупцией властей, — Вэйвэй получил дубинкой по голове от китайских полицейских, когда те ворвались в его гостиничный номер и он попросил их показать удостоверения.
Удар был таким, что спасти художника смогли только с помощью операции, сделанной в мюнхенской клинике. Внутричерепное кровоизлияние замедленного действия проявилось не сразу, но, по мнению врачей, было плохо совместимо с жизнью, и, если бы не вовремя сделанная операция, итог был бы плачевным.
Всё это произошло незадолго до открытия его выставки в Haus der Kunst, почти совпавшей по времени с Франкфуртской ярмаркой, куда Ай Вэйвэй тоже был приглашён, но не поехал. Немецкая пресса тогда заговорила о «двух Китаях»: Китае А, как Ай Вэйвэй, и Китае В, наверно, как Beijing, Пекин, в котором, впрочем, и живёт художник.
Тогда как автор вот этих стихов Ван Цаошань, ставший гостем Франкфуртской ярмарки, живёт не в Пекине и является вице-председателем Союза писателей провинции Шаньдун. Стихи он написал сразу после землетрясения в Сычуани:
Природные катастрофы неизбежны
Как же я могу жаловаться на свою смерть
Генеральный секретарь звонит, премьер-министр тоже
Партия меня усыновила, Родина любит меня
Их звонки, сигнал за сигналом, проникают сквозь обломки
1,3 миллиарда человек плачут вместе
Хоть я теперь только дух
Я всё равно счастлив
Серебряные орлы и боевые машины спасают маленьких телят
Слева — дядя солдат, справа — тётя милиционерша
Испытав на себе великую любовь своей нации
Я и мёртвый полон удовлетворения
Разве что… хотелось бы мне иметь телевизор и возле моей могилы
Чтобы увидеть Олимпиаду и принять участие во всеобщем ликовании.
Перемещённые лица
После больницы Ай Вэйвэй на время поселился в подвале Haus der Kunst с группой китайских рабочих, готовивших экспозицию. Там же они готовили себе еду, китайскую разумеется, которой потчевали и гостей на вернисаже (кулинария — единственное, в чём, по мнению Ай Вэйвэя, Китай преуспел за последние 100 лет).
Это звучит немного странно, но выходит такой буквальный андеграунд — жизнь под собственной выставкой, да ещё после черепно-мозговой операции в клинике Гросхадерн…
Хотя надо сказать, что в этом огромном страшноватом подвале гитлеровской «обители муз» есть благоустроенная квартира, в которой жил, скажем, бывший директор Haus der Kunst швейцарец Кристоф Витали.
Но когда я впервые услышал о поселившихся в подвале «дома с колоннами» китайcких рабочих, невольно вспомнились такие строчки:
Чем интересуется современное искусство? В той дыре,
в которой оно очутилось, современное искусство
интересуется исключительно чёрно-белыми карточками,
на которых наши лёгкие — дырявые,
как паруса китайских
рыболовецких
лодок.
При этом есть целые этнические и религиозные группы,
которые существуют параллельно с официальной культурой
и не заморачиваются по поводу смерти искусства…
Не только блестящие и вовсе не дырявые лёгкие из фаянса вместе с другими ослепительно красивыми внутренними органами как будто являют собой опровержение этих строк (которые на самом деле служат для возгонки всего дальнейшего, в результате чего получается 97-градусное стихотворение Сергея Жадана «Госпелз и спиричуэлс»), но и вся выставка или по крайней мере её политическая составляющая.
Стену из ранцев, закрывшую фасад, мы уже помянули. Ранцы, по словам Ай Вэйвэя, валялись повсюду среди руин, их никто не подбирал, никто ими не интересовался.
Школы просто рассыпались в 2008 году в мгновение ока в пух и прах, из которых они, собственно, и были построены. Из каких-то совершенно левых материалов, по сути из мусора… «Маленькие тела, похожие на сардинки в открытой консервной банке, были уже убраны, а ранцы остались, яркие такие, валялись там повсюду…»
Вот он и составил из них (заново пошитых, разумеется) эту гигантскую надпись.
Пройдя сквозь арку, оставленную художником в ранцевой стене, попадаешь в холл Дома искусства, в глубине которого лежит огромная деревянная махина под названием Template.
Она сделана из дверей и оконных рам домов времён династий Минь и Цинь. На Documenta-ХII в 2007 году скульптура выглядела иначе: она представляла собой башню и там же, в Касселе, обвалилась от сильного ветра, после чего приобрела форму огромного пропеллера, лопасти которого распластались по земле.
В таком варианте — как бы поваленной ветряной мельницы — скульптура понравилась Ай Вэйвэю больше, чем в изначальном, и в Haus der Kunst она попала уже с поправкой, сделанной ветром.
Дальше, в самом большом, центральном зале, размещена инсталляция Roots upon — огромные китайские деревья, росшие на твёрдой каменистой почве, из-за чего корни их приобрели фантастический вид. Вэйвэй, восхитившись «этакой экспрессией», решил транспортировать в Мюнхен целый заколдованный лес.
Впрочем, на вопрос «Почему так много деревьев?» Вэйвэй со своей «простодушной» чаньской улыбкой отвечал: «Ну надо же было как-то заполнить такое большое пространство. Если бы зал был поменьше, было бы что-то другое».
На стенах висят фотографии 1001 китайца, каждый из которых стал «экспонатом» его выставки на Documenta. На снимках они запечатлены в момент получения шенгенской визы.
Всё это, по словам Вэйвэя, были жители далёких бедных провинций, простые люди, никогда не бывавшие за границей, страшно волновавшиеся.
Глядя на фотографии, я вспомнил, как на другой китайской выставке со мной вдруг заговорил молодой китаец. Не провинциальный. Причём настолько, что он не мог поверить в подлинность фотографий, висевших на стенах пинакотеки (я это уже описывал вот здесь), призывал меня последовать его примеру и тоже не верить своим глазам.
Но самое поразительное в инсталляции, расположенной в центральном зале, оказалось не над, а под деревьями. Это ковёр, сотканный специально для выставки в этом зале.
Он с нечеловеческой точностью повторяет пол зала — все трещинки-выщербинки в старых плитах, все бледные переливы выцветшей поверхности. При этом он огромен, метров 50 на 70, чуть меньше площади зала, но если бы мне не показали, я бы его просто не заметил.
На стене следующего зала висит серия фотографий стадиона «Птичье гнездо», где летом проходило открытие Олимпиады. Ай Вэйвэю, собственно говоря, и принадлежит идея этого замечательного сооружения, он высказал её, будучи советником швейцарской архитектурной фирмы, делавшей проект.
Сначала в возможность его замысла не поверили, но благодаря поддержке каких-то продвинутых статиков ему удалось убедить руководство, что всё это возможно.
Когда стадион построили, Вэйвэй отошёл в сторону, как бы убрал свою фамилию «из титров», не желая участвовать в государственном официозе.
На противоположной стене — фотографии превратившихся в руины школ в провинции Сычуань. На странный вопрос «Что вы предпочитаете: гнездо или пещеру?» Ай Вэйвэй ответил: «Пещеру. Может быть, потому, что я жил в ней, когда отца (самого известного поэта послевоенного Китая Ай Цина. — А.М.) сослали в пустыню далёкой провинции».
Может быть, поэтому он не так охотно говорит о «Птичьем гнезде», о стадионе. И вообще об архитектуре. Говорит, что к архитектуре охладел.
Спроектировав примерно 80 объектов в Китае и в других странах, он вроде как перепробовал все возможности архитектуры, ему теперь неинтересно, его всегда интересует что-то новое.
Может быть, поэтому на открытии выставки в Haus der Kunst об архитектуре говорили в основном другие — молодые китайские архитекторы; был устроен семинар.
А потом уже был рок-концерт, на котором выступал друг Вэйвэя, не оставивший его в беде, когда его на сутки арестовали в Сычуани, предварительно избив. Этот китайский рокер примчался в участок и там всю ночь его ждал.
С момента начала этой истории (полиция, травма, операция в Мюнхене) Ай Вэйвэй непрерывно делает снимки, которые выставляет в своём блоге на Twitter и в социальных сетях.
Блог на Twitter закрывали, но это не помогало: Ай Вэйвэй стал «размножаться»: появились десятки, сотни «Ай Вэйвэев», которые выставляли его контент, и тогда власти Китая полностью закрыли Twitter, то есть в масштабах своей страны.
Но это тоже принесло мало проку.
Вкус корней и другие первоисточники
Одна из самых известных работ Вэйвэя — фототриптих, на котором запечатлён акт вандализма: Ай роняет вазу эпохи династии Хань. Выпускает из рук, глядя в камеру, и вот ваза в воздухе, а на последнем снимке разбивается вдребезги.
Взгляд Вэйвэя при этом совершенно не меняется. Вазе — точно не помню сколько — как минимум 2000 лет. Вопрос: «Как вы могли это сделать? На Западе за такое вас бы посадили в тюрьму!» Ответ: «Правильно, на Западе. Но я, живя в Китае, и так нахожусь в тюрьме». После этого напрашивается сам собой вопрос: а не значит ли это, что Китай — не такая уж и тюрьма? Впрочем, можно только гадать. Что мы вообще знаем о Китае…
Например, до недавнего времени власти Китая категорически отрицали существование так называемых чёрных тюрем, куда полицейские метрополий за небольшую мзду от властей той или иной провинции сажают «ябед», то есть простых людей, которые едут жаловаться на эти самые местные власти в центральные партийные органы.
И вот на днях из-за одного инцидента это стало общеизвестным и уже не отрицается китайской прессой: да, «чёрные тюрьмы» есть по всей стране, в одном Пекине — десятки, людей хватают, когда они приезжают в город, прямо у вокзалов или потом, на улицах, запирают в этих домах и подвергают всевозможным истязаниям. С другой стороны…
Впрочем, причём тут другая сторона, это всё-таки разные вещи — китайская «чёрная тюрьма» и 100 часов общественных работ во французской каталажке…
И всё-таки: два года назад девушка из Камбоджи за поцелуй картины Туомбли была арестована, заплатила штраф (хоть и не такой большой, как требовала галерея) и отбыла наказание только за то, что поставила на холст «Федр» отпечаток помады со своих губ (от избытка чувств).
Не являлось ли это другой стороной идиотизма? Не на это ли намекает Вэйвэй, портя тысячелетние вазы краской? Он рисует на них современные рекламные слоганы или просто мажет красным.
Возвращаясь к фотографиям с разбиванием вазы, которые так и называются: «Роняя вазу династии Хань» — не цитата ли это… из Мао Цзэдуна?
«Мы всего лишь разбили пару старых горшков…» Напоминание о культурной революции? Но разве не говорит Ай, вынужденный помогать отцу сжигать все его книги (в то самое время), этим жестом то же самое?
«Отчасти да, — признаёт он, — но главным образом это издевательство над нынешним государственным национализмом, не устающим повторять дурацкие пафосные слова о «5000-летней славной истории Китая».
Отвечая на вопрос о влиянии Дюшана на его творчество, Ай Вэйвэй на вернисаже сказал: «Дюшан использовал писсуар как реди-мейд. Я же использую как реди-мейд всю политическую систему Китая».
После всего, что с ним произошло за последнее время, — дубинка, арест, больница, Мюнхен, вернисаж, огромный успех…
И после его слов о как бы тотальном реди-мейде тоталитаризма (напоминающие ещё и что-то из Чжуан-цзы — о сказочном великане, который придёт в полночь и будет очень рад, что люди так всё разложили по комнатам и заперли на замки, упаковали то есть, и он тогда просто взвалит всё это вместе в мешке на плечо и унесёт) заподозрить Вэйвэя в искусственном сценарии «стечения обстоятельств» может, конечно, только ненормальный.
Как писала Süddeutsche Zeitung, «этому человеку просто невероятно везёт». А нам остаётся только удивляться и… раз уж вспомнился Чжуан-цзы, трудно удержаться, чтобы в тексте о Вэйвэе не процитировать:
«Тому, кто постиг, как слиться с Безыскусным, вверить себя недеянию и вернуться к первозданной цельности, воплотить в себе свою природу и объять в себе свой дух, дабы странствовать среди обыденного, — тому ты бы непременно подивился. Но доступно ли тебе и мне знать искусство Хаоса?»
В общем, вопрос, что ему ближе: конфуцианство или даосизм, вроде бы не нуждался в ответе, но Вэйвэй всё же ответил: даосизм, конечно. И добавил: «Вся эта любовь современной власти к конфуцианству легко объяснима, естественно, так легче управлять людьми, но, по сути, и она является фейком».
Последнее слово китайцы (не Вэйвэй, конечно, проживший 10 лет в Нью-Йорке) произносят как «фак» — что вдохновило Вэйвэя и на проект Fake Design, и на целую серию фотографий, где поднятый вверх средний палец появляется то на фоне мавзолея Мао Цзэдуна, то на фоне Белого дома, Эйфелевой башни и т.д.
Концептуалист, короче. Всё остальное вторично: традиционный ли фаянс, или ещё более традиционная для китайца глина, древние вазы, все сорта дерева, бисер — всё идёт в ход, всё становится чем-то другим. Дерево превращается в огромные железные механизмы, струя мочи вместе с её источником застывают навечно в фарфоре высшего качества. Нет, это не на этой выставке, и «Железное дерево» я видел в его альбомах...
Здесь же, в нескольких залах Haus der Kunst, предметы мебели застревают друг в друге, играют в странные игры, как в компьютере во время сна на экране прорастают перекрёстные балки, мебель становится частью какого-то бесконечного безумного гарнитура, который выходит из одной стены и уходит в другую.
Но дальше — вазы, ещё более древние, чем вышеупомянутая, разбитая, получившие порчу в виде надписи красной краской, читаем на их боках что-нибудь вроде «Соса-Cola»; или видим на фотографиях, как Ай окунает их в красную краску, после чего они снова появляются на выставке с несмываемыми пятнами, потёками.
И снова — мебель, которую плющит, которая сходит с ума; сквозь столики прорастают диагональные брусья и тянутся дальше от пола до потолка, снизу вверх наискосок, кажется, сейчас они заполнят всё пространство.
Стулья, соединяющиеся друг с другом в танцующие сороконожки без единого гвоздя, кувшины, сросшиеся боками… Кажется, что все эти вещи, выходящие из себя, говорят с посетителем, если прислушаться, можно услышать их голос.
Мне, например, вот что послышалось: «Если знать, что сознание не является вещью, тогда поймёшь, что и вещи не являются вещами. Если знать, что вещи не являются вещами, тогда поймёшь, что дао не является вещью.
Тогда не будешь преклоняться перед великими свершениями и изумляться глубокомысленным речам» (Гуань Инь-цзы).
Напоследок, так как этот текст всё-таки о путешествии из страны Востока, ещё один вопрос-ответ. Вопрос попросил через знакомых передать Ай Вэйвэю Ханс Ульрих Обрист, один из самых влиятельных кураторов и искусствоведов мира, его почему-то заинтересовало: «Что бы вы пожелали молодому человеку, начинающему свой путь как художник?»
Ответ Вэйвэя: «Стать художником и забыть об искусстве».
