Она упала на колени перед головой святой Агнессы, поставила сумочку на пол и стала часто креститься и молиться горячим шёпотом. «О санта Аньезе!» — слышал я. Потом она встала, отряхнула колени, подхватила сумочку и с тем же цокотом каблучков выбежала. Очевидно, спешила на переговоры. Или на собеседование.
Это же надо, как допекла некоторых моих коллег и товарищей Русская православная церковь Московской патриархии! Это просто ужас, как их раздражают телевизионные проповеди, трансляции богослужений, попытки ввести в школьные программы основы православной культуры, а также постоянные реституционные скандалы! А также старание сделать православие государственной религией и ещё более опасные поползновения придать церкви некий политический вес. Не говоря уже об истории с выставками «Осторожно, религия!» и «Запретное искусство».
Должен сказать, что мне всё перечисленное тоже не нравится. Я убеждённый сторонник светского государства, светского образования, а также свободы художественного и научного самовыражения. Мне не нравятся попытки тихомолком превратить Церковь Христову в государственное учреждение или, того пуще, в надгосударственного арбитра. И меня возмущают лицемерные крики по поводу «оскорбления чувств верующих». Вернее, без такого повода. Мне одновременно смешно и тревожно, когда религиозные активисты вертят головами и вытягивают шеи в поисках чего-нибудь оскорбительного, как та высокоморальная старушка из анекдота: «А вы на шкаф залезьте!»
Однако эти мои политические убеждения никак не противоречат убеждённости в том, что мораль изначально была тесно связана с религией. А религия — с церковью, то есть с сообществом верующих. Не противоречат мои убеждения и пониманию того, что на сегодняшний день любая светская добродетель так или иначе соответствует моральным максимам, сформулированным в известных заповедях. И не очень-то моё научное сознание уязвлено тем, что светская мораль является развитием, следующей исторической стадией морали религиозной.
Однако случается, что некое слово действует как сильнейший раздражитель. Как слово «буржуазный» для коммунистического идеолога. Как слово «американский» на некоторые политические группы на Востоке. Оно в принципе не может нести позитивной или даже нейтральной окраски. Никогда и никакой.
Отдельные религиозные активисты были и остаются противниками теории эволюции. Им оскорбительно слышать, что человек произошёл от животного, а потом в ходе долгого развития выработал идею бога. Они выступают со смехотворными требованиями скорректировать по Библии учебник биологии.
Но получается, что высказывания отдельных светских, так сказать, активистов — всего лишь зеркально отражают поведение вышеуказанных фундаменталистов-креационистов. Хотя они (противники религиозности и церковности) смеются, наверное, над нападками на Дарвина. Но на деле ведут себя точно так же. Их оскорбляет, что современная светская мораль коренится в старинных правилах, которые веками и тысячелетиями воспринимались (а многими и посейчас воспринимаются) как заповеди божьи.
Странная обидчивость. И странная логика. Не знаю, почему светские демократические убеждения не могут уживаться с признанием огромного (и исторического, и, так сказать, текущего) значения религии и церкви в жизни человечества. В таком признании нет девальвации ни светских основ современности, ни научного мировоззрения. Напротив! В основе научного подхода лежит ценность свободного исследования. Свободного в том числе и от политической догматики. И если религиозные активисты допекают нас, людей принципиально светских (а они иногда допекают, чего уж там!), то это не должно нас сталкивать в светский фундаментализм, который ничем не лучше религиозного. Вообще любая упёртость — это плохо. Истина дороже всего, но свобода ещё дороже. Не будь свободы, человеческое познание не развивалось бы. Хотя, конечно, смешно повторять такие банальности.
Смешно также повторять эпистемологические банальности. Нельзя путать доказательство с правилами логического вывода. Термин «доказательство» не имеет точного определения, не говоря уже о терминах «истина» и особенно «факт». В XIII веке учёные считали, что сытый человек легче голодного. До 1631 года, когда Фридрих Шпее опубликовал своё «Предупреждение судьям», наличие ведьм считалось научно доказанным и юридически апробированным фактом. Чего уж говорить о роли хвоста сперматозоида, которая менялась в зависимости от гендерной моды...
И уж конечно, пассаж Петра Куслия «пример общества с высокой нравственностью, где религия не навязывала норм морали, нетрудно подыскать — это древние греки» может вызвать лишь слабую улыбку. Конечно, все мы с гимназических пор наслышаны о доблести древних. Но гимназического взгляда недостаточно. Во-первых, древнегреческая религия навязывала мораль, и довольно агрессивно (ещё более напориста была религия римлян, хотя они были ещё доблестнее). Атеизм и святотатство считались тяжкими преступлениями; судьбой человека неукоснительно управляли боги; грешники наказывались посмертными мучениями (главным же грехом была, совсем как у папы Григория Великого, гордость, желание стать вровень с богами); за грехи отцов отвечали дети и внуки и т.д. Во-вторых, «высокая нравственность» древних греков никак не совпадает с нашими моральными нормами. Да, там высоко ценились храбрость, мужество, верность слову. Но! Всякий доблестный мужчина должен был иметь любовника-мальчика, которого он таким манером приготовлял к взрослой добродетельной жизни. Кроме педерастии в узком (педофильском) смысле слова, нормальным считался гомосексуализм мужской и женский; рабов вообще не считали за людей; дети были полной собственностью родителей; планирование семьи происходило путём убийства новорождённых. В-третьих, именно так — жестоко и распутно, если говорить на языке нынешней морали, — вели себя греческие боги: афинянам, фиванцам и спартанцам было с кого брать пример. Не говоря уже о римлянах — запрет вакханалий (опасных для жизни, в основе своей каннибальских, как положено культу Диониса, оргий) состоялся лишь в 186 году до н.э.; римляне упрекали сторонников Катилины (60-е годы до н.э.) в людоедстве — поймали, дескать, прохожего человека и съели, дабы скрепить свой союз. Такова, или примерно такова, была мораль прекрасной беломраморной Античности: цельная в себе самой, но никак не соответствующая современным европейским (христианским, так уж получилось!) критериям. Кстати говоря, беломраморными были римские статуи — греческие были расписными, с цветными каменьями в глазах и конским волосом ресниц.
Особенно важно, что античная антропология не знала понятия личности, этой основы современной морали. Человек был телом, не имеющим самостоятельной, отдельной от рода или полиса ценности. «Листьям в дубравах древесных подобны сыны человеков, // Ветер одни по земле развевает, другие дубрава, // Вновь расцветая, рождает, и с новой весной возрастают. // Так человеки: сии нарождаются, те погибают» (Илиада, VI, 146 и след.). Вот, собственно, и всё о ценности человека в классической Античности (я подчёркиваю — в классической, ибо период Античности захватывает первые века христианства). Представление о ценности личности впервые появилось только в XIII веке.
Но главное даже не это. Жизнь древних греков (и римлян, разумеется) была целиком пронизана тогдашней религией, тогдашним божественным, трансцендентным, мистическим — мифологией, одним словом. То, что в советских школах называлось «античным атеизмом», на деле являлось лишь спорами о божестве, чем-то похожими на новоевропейские богословские дискуссии. Считать Эпикура и Лукреция атеистами — всё равно что называть атеистами Лютера или, скажем, Владимира Соловьева (не телеведущего). Атомы Демокрита — это те же эйдосы Платона. Собственно, античную религию даже трудно назвать религией в новоевропейском смысле слова, потому что у древних не было светского, плотского, посюстороннего пространства идей и действий, явно противопоставленного пространству религиозному, духовному, потустороннему. Не было царства Бога и царства кесаря. Хотя бы потому, что римский кесарь был божественным (Divus); в Греции же царь (архонт) нёс жреческие функции. Религиозные обряды пронизывали всю античную жизнь, политическую и повседневную.
Античные фигуры Добродетели и Порока (в знаменитом сюжете «Геракл на распутье») были точно такими же мифологическими, божественными персонажами, как сам Геракл, как Зевс, увенчавший Добродетель короной.
Вера в богов в античном мире (в отличие от новоевропейской веры) была совершенно, как бы это выразиться, натуральной. Зевс был гром в тучах, застилавших вершину горы Олимп, он был и статуя в Олимпии, он был и дуб в Додоне. Он был реален в восприятии людей и скульптурен в своём образе, как и все остальные античные боги и полубоги и прочие дриады и менады.
Поэтому Пётр Куслий, возможно, в некотором весьма отвлечённом смысле прав, говоря, что в Греции религия (точнее, вера в богов и ритуалы поклонения) не навязывала норм морали. Потому что другого миросозерцания, кроме религиозного, в Элладе просто не было. Религия ничего не навязывала жизни, она просто была жизнью. Точно так же в пионерском (да и во всяком другом) лагере столовая не навязывает своё меню: вы можете выбирать любую кашу, если она пшённая.
Не следует путать четыре разные вещи.
Историческая роль религии в формировании моральных норм. Думаю, никакой атеист и рационалист в ней не усомнится, если только он действительно искренний рационалист, сторонник фактичности и доказательности.
Роль трансцендентного источника морали. Думаю, психолог и социолог объяснят, что поступки, основанные на обдуманном, сознательном выборе, составляют малую часть наших физических и ментальных действий. Чаще всего люди действуют по усвоенному стереотипу (сложившемуся под нажимом референтной группы или в ходе усвоения традиции) или же эмоционально. Люди это прекрасно понимают и на вопрос о причине того или иного поступка говорят: «Я как все. Так принято. Совесть не позволяет». Но что такое «совесть»? Это повелительные «нельзя» и «надо», которые унаследованы нами от поколений наших отцов и дедов, а вовсе не придуманы каждый раз наново. Что, повторяю в десятый раз, никак не обесценивает моральные нормы.
Натуральная наивная вера в бога. Думаю, что современный европеец верит в бога и мыслит себе бога несколько иначе, чем античный грек, чем средневековый горожанин или крестьянин XIX века. Мне трудно себе представить, что для современного европейца бог — это старик с седой бородой, сидящий на облаке, а по правую его руку стоит худощавый мужчина лет тридцати, а над ними реет серебристый голубь. Бог нашего современника — это не картина, не статуя и уж подавно не реальная фигура. Бог нашего «пострелигиозного» современника — это метафоризация совестного запрета, если угодно. Это представления о неизбежном справедливом воздаянии. Это призыв быть милосердным, понимающим, сочувственным. Разумеется, многие люди живут без такой метафоры в душе; часть из них при этом живёт достойно и добродетельно. Как, впрочем, и среди людей с этой метафорой встречаются не слишком-то моральные личности. Однако это не обесценивает указанную метафору, не лишает её некоей повелительной силы на фоне неверия в обязательность моральных норм.
Клерикализм. Вот он действительно опасен. Опасна замена гражданственности на церковность, возрождение фундаментализма, агрессии к иноверцам и даже к религиозно равнодушным людям. Когда я говорил, что вера невозможна без церкви, я имел в виду скорее исторический аспект проблемы. Но, впрочем, любая вера — вера в разум, например, или в авторитарную модернизацию — тоже невозможна без специфически организованного сообщества единоверцев. Если взглянуть непредвзято на такие сообщества, то мы увидим, что они очень похожи на церкви. Кстати, я писал о том, что сейчас невозможно восстановить в России полноту церковной жизни (была ли она в XIX веке — отдельный и трудный вопрос). Но, с другой стороны, кому мешала бы спокойная, партикулярная, ни во что не лезущая церковь? Конституция гарантирует свободу совести, вот и всё.
Несколько лет назад я был в Риме и зашёл в церковь Святой Агнессы на площади Навона. В одном из приделов там стоит серебряный ковчег, в котором хранится голова этой святой. Только я вошёл в этот придел и стал всматриваться в хрустальное окошечко ковчега (там явно виднелся жёлтый череп), как услышал цокот каблучков. Вошла, даже вбежала, модно одетая молодая дама. По всему видно, менеджер среднего звена. Она упала на колени перед головой святой Агнессы, поставила сумочку на пол и стала часто креститься и молиться горячим шёпотом. «О санта Аньезе!» — слышал я. Потом она встала, отряхнула колени, подхватила сумочку и с тем же цокотом каблучков выбежала. Очевидно, спешила на переговоры. Или на собеседование.
Забавно, конечно. Италия — очень католическая страна. По народному религиозному пылу не сравнить с нашей православностью. А ихние попы ещё настырней наших. Однако по части ВВП на душу населения там полный порядок. С демократией тоже. И с инфраструктурой. Почему-то рьяный католицизм не мешает им быть очень рациональными в науке, технике, экономике и образовании, в политике и социальной сфере.
Не скажу, что помогает. Но не мешает ведь. Это, как сказал бы борец с ксёндзами Остап Бендер, «медицинский факт».
Мне странна ленинская твердокаменность моих собеседников. Наверное, далее меня назовут уже не софистом, а «дипломированным лакеем поповщины», который «заигрывает с боженькой».
Собственно, в этой колонке я хотел поговорить о демократии, тоталитаризме, расизме и прочих материях, совсем не божественных и лежащих по ту сторону морали.
Но это уже в следующий раз.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
