Вскоре после своего 70-летия Алексей Симонов, сын Константина Симонова, президент Фонда защиты гласности, издал книгу под названием «Парень с Сивцева Вражка», которую условно можно называть мемуарами, а более точно — историей СССР, показанной через призму частной судьбы. Что делает эту историю, вокруг которой сейчас столько споров, существенно более нюансированной и достоверной.
Алексея Кирилловича всю жизнь мучили вопросом, почему отец — Константин, а сам он — Кириллович, примерно так же, как Дениса Драгунского до сих пор с пристрастием допрашивает каждый впервый встреченный, выбрасывал ли он в окно кашу. Знаменитый отец — особое бремя, которое приходится нести и в частной, и в публичной жизни. Алексею Симонову, например, одноклассники как-то сделали «тёмную» — чтобы не слишком гордился своей фамилией: этот школьный урок сработал на всю оставшуюся жизнь. Но это ещё и бремя истории, потому что положение сына знаменитости, вовлечённой в водоворот событий и людей, помещает и скромную персону члена семьи внутрь этой самой исторической хроники. Взгляд профессионального историка дистанцирован, он как бы извне, а взгляд сына — изнутри истории.
В этом смысле Алексей Симонов написал книгу, похожую на отцовскую «Глазами человека моего поколения». Только у отца оптика была «общественная», действующие лица — уровня Сталина, а у сына зрение частное, семейное и главные персонажи — члены семьи. Мемуарная проза Симонова-отца была способом изживания сталинизма и вытравливания из себя Сталина, Симонов-сын показал изнанку этой жизни и фантастически деликатно и в то же время объективно рассказал о «большом родителе». Пожалуй, самая точная оценка такая: от моральной катастрофы Константина Симонова, который превращался после войны из хорошего поэта, которого декламировала вся страна, и рубахи-парня из тех, кто «от Москвы до Бреста» скитается «с «лейкой» и блокнотом», в холодного государственного сановника-сталиниста, спасли смерть вождя и XX съезд. И уже потом Симонов-старший попал едва ли не в гонимые — из-за дневников 1941 года.
В одном из интервью Алексей Кириллович рассказывал мне, что известное стихотворение 1941 года «Словно смотришь в бинокль перевёрнутый…», вообще одно из лучших у Константина Симонова, до 1955 года публиковалось с ещё тремя строфами, переводившими его в разряд любовной лирики. А на самом деле это были первые сомнения в Сталине — там говорится о «жестоком зрении», которое «выдала» война. Если понимать, что это написано о вожде, то начинает явственно попахивать 58-й статьёй:
«Мы, пройдя через кровь и страдания,
Снова к прошлому взглядом приблизимся.
Но на этом далёком свидании
До былой слепоты не унизимся.
Слишком много друзей не докличется
Повидавшее смерть поколение.
И обратно не всё увеличится
В нашем горем испытанном зрении».
Про стихи, конечно, в мемуарной прозе Симонова-младшего тоже есть немного. Хотя и не всегда он пишет о стихах отца. Или описывает совершенно неизвестные сюжеты.
Например, такой: на знаменитое стихотворение, опубликованное 14 января 1942-го в «Правде» и составившее раннюю всесоюзную славу Симонова, обиделась его мать, потому что там были такие слова: «Пусть поверят сын и мать / В то, что нет меня». Для матери, Александры Оболенской, дочери князя Оболенского, сын был до конца её дней идолом, и, конечно, она не могла согласиться с тем, что кто-то ещё мог ждать дольше, чем она. А что касается сына, в то время ему не было и трёх лет, а дальнейшее ожидание отца меньше всего было связано с войной: Симонов-младший воспитывался в семье матери, Евгении Самойловны Ласкиной, и отчасти матерью и отчимом Константина Симонова, которые своей любовью к внуку «искупали» невнимание родного папы. Симонов, давно разошедшийся с Евгенией Ласкиной, редко общался с сыном, и общение протекало, как правило, очень по-мужски, примерно так, как на одной из фотографий: папаша в военной форме прикуривает папиросу маленькому мальчику. Смешно… Мама мальчика Алёши, тогда уже школьника-старшеклассника, писала заканчивавшей отбывать срок в Воркуте своей сестре Софье: «С Костей я ни разу не говорила… если бы ты его увидала, то не стала бы спрашивать ни о чём. Он — видный гос. деятель, и ничего человеческого в нём не осталось».
Ближний круг парня с Сивцева Вражка — еврейские дед (побывавший в трёх ссылках) и бабушка по материнской линии, ядро семьи, две сестры матери, одна из которых сидела, а её муж был расстрелян. Дед и бабушка по отцовской линии. Близкие и друзья, ухажёры матери и муж старшей тётки. Борис Ласкин, знаменитый в те годы сатирик и автор стихов к песням, которые пела вся страна, Яков Харон, известный кинематографист, сама Евгения Ласкина, редактор отдела поэзии журнала «Москва»… Тётя Валя (Валентина Серова), её несчастный сын, гостья симоновской дачи Фаина Раневская… Сосед — Александр Галич… Авторы журнала «Москва» — от Слуцкого до Самойлова… Практически все ветви советской истории проходят через повествование, потому что тогда не было ни одной пустой судьбы. Хотя бы по техническим причинам: история властно вторгалась в частное человеческое существование, калечила людей, коверкала жизнь, иной раз превращала её в необычайное приключение, полное смен профессий, спутниц и спутников, уклада.
Впрочем, базовый уклад оставался неизменным: началом, скреплявшим семью, в которой вырос мальчик Алёша Симонов, был воскресный еврейский обед в квартире на Сивцевом Вражке, в доме, которого теперь нет. «…Все эти семьдесят лет маленькая квартирка на Сивцевом была коллективной семейной варежкой, где все друг другу грели руки и грелись душой. В скрипах старого дома, в гуле газовой колонки, в детских возгласах за окнами жило ушедшее время и память о людях, из которых это время составлено».
Частная человеческая память и частные судьбы — это и есть собственно история. Попробуй её сфальсифицировать: здесь навсегда Сталин останется злодеем, приметы советского быта и строя — невыносимым кошмаром, который снимается смехом и ностальгией, а все мы — такими же давно выросшими мальчиками и девочками, впитавшими в себя исторические соки стен своих домов, похожих и не похожих на квартиру в снесённом доме на Сивцевом Вражке.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
