Раз существует Министерство правды, ежедневно переписывающее Историю, вымарывая из нее всё властям не нужное, то должен иметься в нём отдел внутренних расследований, восстанавливающий истину.
Нечасто мне доводится ломиться в открытую дверь, но с романом Александра Терехова «Каменный мост» как раз тот случай. Пишут о нём пусть и немного, но на удивление хорошо и разумно.
Лучше всех пишет о Терехове Дмитрий Быков — и это опять-таки удивительно — удивительно и, более того, благородно: ведь из-под его собственной прозы, пусть от неё в какой-то мере и отталкиваясь (от раннего и лучшего быковского романа «Оправдание», что, кстати, тоже уже отмечено одним из рецензентов), «Каменный мост» выбивает опору своею фатальной тяжестью, буквально не оставляя на быковском романно-жезээловском бла-бла-бла живого места. И, соответственно, оставляя место мокрое.
Потому что Быков пишет прозой, а Терехов — прозу; Быков выдумывает и выдувает из трубочки, а Терехов — раскапывает и выкапывает голыми руками; Быков переживает, а Терехов — проживает (и изживает) всё страшное, всё великое и ужасное, что происходит на восьми с лишним сотнях страниц его монументального во всей своей вызывающей расхристанности и захватывающего во всей своей столь же демонстративной переусложнённости сочинения.
В этой статье я местами имитирую тереховскую стилистику — и делаю это сознательно. Если мой текст слишком сложен для вас, то и за чтение «Каменного моста» приниматься лучше не стоит.
Потому что в этом романе Терехов избрал вопиюще несовременную манеру письма: он заставляет читателя напрягаться, он заставляет его делать над собой усилие (а вот это уже подметил Лев Данилкин), усилие физическое и психическое, — мне трудно было писать, а тебе пусть будет столь же трудно читать, — он заманивает читателя обманчивой близостью катарсиса (или хотя бы разгадки), которого (и которой) писателем в данном произведении не запрограммировано.
Разгадка — смерть, «великая молчунья возле нас» (Р.М. Рильке).
Да, конечно, но не слишком ли универсальна такая разгадка?
«Великая молчунья возле нас верна себе — и только. Никакой нет почвы для острасток и прикрас. Окружена рыданий клеветой, стоит как трагик греческий она. Не все на свете роли величавы. Мы суетно играем ради славы, а смерть играет, к славе холодна».
В романе предпринято одно-единственное условное допущение — не столько ненаучно-фантастического, сколько мифопоэтического свойства.
Раз уж существует — а куда ж оно денется? — Министерство правды (оно же, естественно, Министерство лжи), ежедневно и ежечасно переписывающее Историю, вымарывая из неё всё на данный момент властям не нужное, то наверняка должен иметься в этом министерстве и некий отдел внутренних расследований, восстанавливающий истину.
Или, вернее, пытающийся восстановить её в постоянном противоборстве с бесконечно превосходящими силами противника (то есть собственных сослуживцев и, строго говоря, единомышленников).
Причём сотрудники этого отдела (а Александр Васильевич, повествователь и главный герой в «Каменном мосте», их общий начальник и вдохновитель) играют не из денег, а чтобы вечность проводить.
Они живут прошлым — и только прошлым, — а дело обстоит именно так потому, что они все как один государственники, а вернее, конечно, все как один имперцы (не зря же Сталина именуют в этом романе императором), — и интересует их, как какого-нибудь бесноватого Проханова, одна-единственная вещь на свете: имперский проект.
Имперский проект — и его преломление в частных судьбах.
Имперский проект как античная трагедия, в которой, по слову Бродского, гибнет хор.
В романе «Каменный мост» происходит гибель хора.
Ключевая формула имперского проекта (в том числе проекта СССР): прошлое плюс будущее минус настоящее.
Но имперцы Терехова живут в 1990-е: имперского будущего уже нет и быть не может; настоящее отсутствует по определению; остаётся прошлое.
Прошлое, в котором необходимо (как? кому? зачем? Но само напряжение тереховской прозы передаёт эту острую неизбывную надобность) разобраться и, главное, восстановить некую историческую справедливость.
В прошлое приходится всякий раз лазать, как в погреб. В прошлое приходится пробираться. Прошлое приходится пенетрировать. «Понять — значит поять», — как говорил когда-то с детской улыбкой на устах академик Аверинцев. Прошлое приходится — ведь оно не поддаётся — насиловать!
Метафора этого проникновения непристойна. Отсюда назойливое изобилие сцен, которые тот же Данилкин называет условно порнографическими. Герой романа страдает острым спермотоксикозом, осложнённым неизбывным посткоитальным отвращением к каждой случайной или постоянной партнёрше (да и без предкоитального отвращения дело подчас не обходится).
Анна Наринская («Коммерсантъ») — автор единственной негативной рецензии на «Каменный мост» — подобные сцены, по собственному заверению, пропускает. Должно быть, ей кажется, будто написаны они, как у какого-нибудь Наймана, из чистого похабства.
На самом деле это, как сказано выше, метафора: ты разгребаешь грязь и с отвращением погружаешься в неё не потому, что тебе хочется, и уж подавно не потому, что тебе иного не дано, а потому что это твоё, историка (или, если угодно, альтернативного историка), призвание, то есть то единственное, ради чего стоит… нет, не жить, а всего-навсего не лишать себя жизни буквально в каждое мгновенье, как (предположительно, по одной из версий, в романе, кстати, не рассмотренной) лишили себя жизни юные любовники на Каменном мосту.
А ещё как в анекдоте про кротов, потому что это, сынок, наша родина…
В романе (наполовину документальном, наполовину мокументальном, то есть всего-навсего имитирующем документальность) расследуется — то есть выкапывается из-под земли — загадочная история жизни и смерти двух разнополых подростков — дочери сталинского посла и сына сталинского наркома. Мальчик застрелил девочку, чтобы не отпускать её с отцом в Мексику, и тут же покончил с собой. Такова, во всяком случае, официальная версия событий.
А потом, уже в Мексике, таинственно погибли родители девочки. И в привилегированной школе прошли аресты по делу «волчат» — за решётку угодили, в частности, двое сыновей А.И. Микояна.
Чтобы докопаться до истины, расследователю приходится то окунаться глубоко в прошлое (Первая мировая, Гражданская), то перепрыгивать в будущее и в Futurum II (то есть в прошлое, являющееся будущим по отношению к более раннему прошлому) — в 1970-е и 1990-е — в годы, когда (как в разгар лютых сталинских репрессий) «свидетели по делу» то бесследно исчезают, то — под изощрёнными психологическими и чуть ли не физическими пытками — героически безмолвствуют, то без видимой причины вдруг принимаются наговаривать на себя и на других.
Дело происходит в Доме на набережной — и рецензенты, начиная с бессмысленно «трендящей» (так пошутила про себя она сама) Натальи Ивановой, словно сговорившись, поминают, естественно, Юрия Трифонова.
Поминают, кстати, напрасно: Трифонов (даже стилистически) прежде всего резиньятор, чтобы не сказать капитулянт, а Терехов мыслит себя, пусть и терпящим перманентное поражение, Воином Блеска (по слову философа Секацкого).
Учителя у него другие: Анатолий Азольский, Владимир Богомолов, Юрий Домбровский и далее по алфавиту вплоть до Владимира Шарова, который в романе чувствуется тоже. Учителя у него — немецкие экспрессионисты Мейринк и Дёблин. Учитель у него Фолкнер…
А в глубоком анамнезе — тот извод советской прозы, который в целях его легализации некогда проводили по ведомству (революционного) романтизма. Подобно Михаилу Елизарову (здесь нет взаимовлияния, но, несомненно, чувствуется родство), Терехов творит советский революционный эпос в те годы, когда уже не стало ни Страны Советов, ни революции.
Что произошло с подводной лодкой? Она утонула.
С этим двойным исчезновением, с этими двумя утопленницами — в окрестностях Каменного моста — он и разбирается.
Император (Наринская удивляется: почему император? По кочану!) истребляет младенцев, как Ирод, и пожирает собственных сыновей (и соратников), как Сатурн, — но ведь всех, как известно, не перевешаешь!
У имперского проекта нет будущего, потому что его погубят сыновья и дочери, торопящиеся пожать плоды не ими одержанной победы. Погубит не сын самого Сталина (или там Микояна), так дочь Сталина и сын Шостаковича.
А возвращающиеся из лагерей клянутся (самим себе) не вспоминать ни о «Былом», ни о «Пережитом» и полагают Солженицына не только «лакировщиком действительности», но и «нарушителем конвенции» великого молчанья.
Император (живое, а затем полуживое воплощение всех двенадцати цезарей Светония) играет прежде всего в Калигулу: он казнит (и, бывает, милует) не виновных (или невиновных), а только тех, на кого случайно упадёт недобрый взгляд или укажет пальчиком крошка Друзилла.
Он знает: виновны все.
«Но ты ушёл со сцены, разрывая малёванные кущи, — и в разрыв свет хлынул, шум, упала ветвь живая, действительностью действо озарив, — продолжает и заканчивает стихотворение о великой молчунье Рильке. — Играем дальше, реплики и жесты всё машинальней воспроизводя; но ты, кому не стало в пьесе места, но ты, кого не стало, ты, уйдя, действительностью подлинной проникнут, врываешься в разрывы декораций — и сброд актёров, паникой постигнут, играет жизнь, не жаждая оваций».
Я понимаю, как осточертели читателю разговоры о премиальных раскладах, но без них не обойтись и в этой статье.
«Жаль, что роман не прошёл в шорт-лист «Нацбеста». Теперь буду болеть, чтоб с остальными премиями Терехову повезло больше. Не всякий год так везёт — ещё только апрель, а у меня уже есть свой фаворит на «Букере».
Потому, разумеется, что на «Большой книге» я всё же буду болеть за «Журавлей и карликов», — написала у себя в ЖЖ Галина Юзефович.
Я для разнообразия согласен с двойным выбором коллеги, вот только с удовольствием реверсировал бы её суждение.
«Журавли и карлики» — идеальный выбор для «Русского Букера».
А был бы (и я уже писал об этом) ещё более идеальным выбором для «Букера» английского.
«Журавли и карлики» — безупречный роман именно что букеровского типа.
А вот «Большая книга»… За все четыре года существования этой премии в поле зрения тамошнего жюри ещё ни разу не попадала книга или рукопись, соответствующая декларируемым целям в такой (или хоть в полстолько такой) мере, как «Каменный мост».
Более того, гипотетическое присуждение главного приза «Каменному мосту» укрепило бы и легитимировало (пусть и задним числом) эту всё же вызывающе нелепую премию.
Это как раз тот случай, когда не роман для премии, а премия для романа. Не он под неё написан, а она словно нарочно под него создана.
И у меня создаётся ощущение, что руководители «Большой книги» осознают это и уже ведут работу в соответствующем направлении.
Но есть ведь ещё (с некоторых пор) и НОС!
Новаторский язык и новаторская форма в целом, новаторские содержательные поиски (реконструкция имперского проекта через частные судьбы) — всё как доктор прописал.
(Правда, есть у меня подозрение, что НОС уже окучил или вот-вот окучит Андрей Битов, которого — в рамках тереховской сексуальной стилистики — следовало бы назвать великим дефлоратором литературных премий с последующим пуском вчерашней девочки по социально и компанейски близким рукам. Хорошо, если я в данном случае ошибаюсь.)
Роман, я бы сказал, не свободен от недостатков. Максимализм в нём торжествует над перфекционизмом. Максимализм попирает перфекционизм (как ветер гонит корабль, — согласование по порядку слов и по смыслу).
Но это, безусловно, самое значительное событие в художественной прозе заканчивающегося десятилетия.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
