Самое ожидаемое событие Авиньонского театрального фестиваля — спектакль иконы бельгийского театра Ги Кассье «Человек без свойств». О спектакле — и о себе — рассказывал «Частному корреспонденту» сам режиссёр.
Бельгиец Ги Кассье — один из наиболее радикальных новаторов современной Европы. Наряду с Яном Фабром, Кассье стал иконой бельгийского театра — смелого, свежего, остросоциального и мифологизированного, встроенного в обширный культурный бэкграунд предшествующих эпох и смежных видов искусства.
Кассье за свою театральную карьеру успел поработать во множестве направлений: от пластики до оперы. Словно следуя в своих режиссёрских поисках за Лепажем, много работал с крупными формами — знаменитым циклом спектаклей по «Прусту», работой Wolfskers по триптиху Сокурова («Молох», «Телец», «Солнце»), «Триптихом Силы». Сейчас Кассье готовит масштабный проект «Кольцо Нибелунгов» для Театра Ла Скала и продолжает возглавлять интереснейший антверпенский театр Toneelhuis.
В Авиньон Кассье привёз свою новую работу — спектакль «Человек без свойств» по одноимённому произведению Музиля. Подробности выясняли Ксения Щербино и Владислав Поляковский.
— Расскажите, с чем связано решение ставить «Человека без свойств»? Не самый популярный в качестве театрального материала текст…
— Мне кажется, что ситуация, которую Европа переживает сейчас, очень похожа на ситуацию, описанную в романе: преддверие Первой мировой войны, своего рода затишье перед бурей.
— Вы полагаете, нас ждёт война?
— Хм, не рискну делать прогнозов. Но я считаю, что Европа сейчас нуждается в переосмыслении собственной истории, идей, культурных ценностей.
Мы говорим о единении, стремимся объединяться и открывать друг другу двери, — и в то же время всё сильнее отстаиваем национальную идентичность, боимся её утратить. Чем стремительнее глобализация, тем в большем количестве стран к власти в том или ином виде приходят националисты.
У Музиля похожая ситуация: Вена, самое сердце Европы. Мир движется к Первой мировой — ещё незримо и не для всех очевидно. Европа сейчас, — как и тогда, — находится в сложном противостоянии с реальностью. Люди в массе своей не понимают, что происходит, чего следует бояться на самом деле.
Я сейчас параллельно работаю с Ла Скала и берлинской оперой над вагнеровским «Кольцом Нибелунгов» — это будет триптих, который я надеюсь завершить в ближайшие два года.
Там прослеживается тот же мотив: миф, общая апокалиптическая фабула, боги как метафора тех или иных социальных и политических сил, противостояние реального и воображаемого.
— То есть даже не война, а шире — апокалипсис, крах цивилизации?
— Надеюсь, нет (смеётся). Но налицо кризис идей, кризис идентификации. Понимаете, понятий, смыслов, образов накопилось столь много, что и жизни не хватит на их осознание. Особенно в том, что касается самоопределения: мы не можем отождествлять себя с собственными политическими лидерами; большинство людей не понимают простейших политических механизмов.
Мир требует упрощения, чтобы было доступнее, понятнее. Современным мессией стал бы человек, который смог бы сказать: «Идите за мной. Я знаю, что делать и могу вам всем объяснить так, чтобы вы поняли». Власть получает тот, кто может упростить схему.
Поэтому мне и кажется важным взглянуть на в Вену 1913 года: история никогда не повторяется, но мы можем смотреть в неё как в зеркало, учась анализировать.
— Кстати, к вопросу о глобализации и культурном национализме: вы сами себя аттестуете как бельгийского режиссёра или европейского?
— Ха, вот это сложный вопрос. Что такое Бельгия и бельгийская культура? Наша страна существует всего 150 лет, до этого мы были маленькой частью то Франции, то Германии.
— Однако же эта страна дала Рубенса, Магритта, Верхарна, Метерлинка…
— Ну, это с одной стороны. А с другой — вот тот же Метерлинк сформировался и занял определённое место во французском, а не бельгийском культурном контексте.
И, может быть, то, что я сейчас скажу, покажется вам странным, но мы в Бельгии не считаем Метерлинка бельгийским автором и не цепляемся за него как за символ. Для нас он француз.
— Так что же такое бельгийская культура, которую вы представляете?
— Художник в Бельгии не отягощён грузом всего того, чем его культура когда-то была. Мы как бы начинаем с чистого листа, и нам нет нужды оборачиваться на Рубенса. Мы смотрим в будущее и идём вперёд.
Может быть, самое главное, чему нас научила наша история, — это умение вступать в диалог с другими культурами, с другими странами.
Поэтому доминантой бельгийского искусства является сцена, — пространство, наиболее приспособленное к диалогу. Я говорю о театральной сцене и высокой моде: модельер Дрис Ван Нотен сделал для искусства не меньше, чем любой великий театральный режиссёр.
В Испании или, скажем, Италии существует очень чёткая национальная идентичность — кто мы в искусстве? У нас её нет, но в силу этого нам не так сложно чувствовать других и формировать диалог с тем, что нас окружает. Возможно, это и есть самый лучший путь.
Поэтому бельгийский театр — прекрасен, он абсолютно лёгок и свободен. Я счастлив работать в Антверпене.
— Расскажите про своей театр, — всё же вы нечастые гости в России. Есть ли у вас глобальная театральная концепция? Кто, помимо вас, ставить в вашем театре?
— Хм… Я художественный руководитель, но не единственный художник в Toneelhuis. Есть ещё 6—7 человек, которые ставят спектакли: причём, они — полные противоположности; они максимально удалены друг от друга в своих эстетических поисках, в своей работе.
Это и помогает создать нужное пространство — эдакий мини-город, даже мини-цивилизация в театре. Аудитория, которая приходит на спектакль одного режиссёра, не приходит на другого, и так далее. У каждого есть своя аудитория, своё пространство, — и всё это, тем не менее, соприкасается.
Мы создаём мозаику, — это кажется мне наиболее важным, в какой-то степени это олицетворение Антверпена как города
— Звучит интригующе. Я сразу думаю об отечественном театре, и о принципиальной невозможности подобных театральных стратегий в российском контексте.
— Такой театр, как у вас, в России, — это коммерческий театр. Он либо не субсидируется вообще, и театру приходится рассчитывать только на продажи билетов, либо, — как в вашем случае, — субсидируется столь малыми средствами, что всё равно приходится продавать билеты.
Мне повезло — в Бельгии Министерство культуры очень свободно относится к режиссёрским поискам и легко финансирует нас в нужном объёме. Поэтому я чувствую абсолютную свободу в своей работе, и при этом — полную ответственность перед собой, за то, что я делаю.
Я всегда думаю о следующем шаге, — что я сделаю дальше, как продолжу этот спектакль, что полезного это дать моему городу.
— Говоря о радикальных концепциях, — почему вы так увлечены крупными формами? «Триптих Пруста», «Триптих Силы», «Кольцо Нибелунгов»…
— Понимаете, мне нравится связывать представления между собой, — хотя, безусловно, каждое из них вполне самодостаточно.
Интересно создавать новый тип взаимоотношений театра и аудитории — в первом сезоне ты что-то начинаешь, выстраиваешь спектакль как фундамент, в следующем — продолжаешь его, надстраиваешь что-то сверху.
Таким образом, ты учишься выражать себя и взаимодействовать — с публикой, с другими режиссёрами.
— Это уже какая-то эпическая сага языком жеста…
— Ну да (смеётся). Театр с точки зрения времени — очень медленная штука, а вот кино, — наоборот, становится всё быстрее и быстрее. А «крупные формы», как вы говорите, создают такое завихрение во времени, когда сила театра воздействует на зрителя не только во время спектакля, но и до, и много после.
— Вы говорите, что счастливы работать в Антверпене, — но вряд ли только из-за финансовой свободы. Что ещё?
— Антверпен — маленький город, по сравнению с Москвой — совсем крошечный. У нас есть бары, где я постоянно встречаю своих коллег: режиссёров, того же Фабра, Шаркауи; модельеров, современных художников — мы можем легко выпить пива и пообщаться.
Это помогает разному искусству, даже разным его видам, соприкасаться, проникать друг в друга, обогащая.
Это ещё одна черта бельгийской сцены — у нас нет как такого балета или театра, это всегда перформанс, микс из различных жанров и методов.
— Микс из различных жанров? Хорошо, тогда вот такая метафора. Мэтью Боурн, например, видит себя режиссёром «сторителлером», рассказчиком; Жозеф Надж, — музыкантом. А кто вы?
— Как и Фабр, я вышел из пластического искусства, поэтому — художник, однозначно. Я привык мыслить трёхмерным пространством.
Рассказчик истории для меня — это автор, чей текст я ставлю. Я не рассказываю истории, я — что-то вроде моста между книгой и аудиторией — я использую чужие слова, чтобы понять себя, а заодно помогаю узнать себя большему количеству людей.
— И как вы выбираете эту историю?
— Стараюсь обращаться к малоизвестным, малопопулярным или просто забытым текстам.
— Ну, «Человека без свойств» малопопулярным текстом не назовёшь. Не говоря уже о «Кольце Нибелунгов»…
— О, а это уже другая сторона. Всегда интересно поработать с чем-то очень известным: при этом я отдаю себе отчёт, что у людей, сидящих в зале, опыт общения с этим материалом может быть несоизмеримо больше моего: они читали, слушали, видели все поставки…
Но это и интересно: могу ли я привнести в историю что-то своё? Что-то новое?
— Не возникало ли у вас соблазна рассказать собственную историю, — написать роман, повесть, рассказ или хотя бы сценарий?
— Пожалуй, нет, — вокруг меня так много прекрасных, красивых, замечательных текстов, что вряд ли у меня получилось бы создать что-то интересное.
— Да, но прекрасных, красивых, замечательных спектаклей тоже достаточно…
— (Смеётся) Да, не поспоришь. Ну, надеюсь, тут у меня есть шанс.
— После того, как в Москве показали «Оргию толерантности» Фабра, бельгийский театр у нас ассоциируется с провокацией и радикальным жестом. А вы провоцируете зрителя нарочно?
— Нет, я никогда не занимался провокацией в том смысле, что не ставил себе целью вызвать в людях какую-то специальную реакцию. Мне интересно поговорить, задать нужные вопросы, а не дать на них ответы самому. Ответов и так слишком много — в СМИ, везде вокруг.
Мой идеальный зритель — ребёнок. Мне вообще нравится работать для детей, надеюсь, я вернусь к детскому театру, когда я закончу все эти крупные проекты.
Вот, в декабре 2010 эта кутерьма, наконец, закончится: три Музиля и три Вагнера в одну неделю. Тогда можно будет отдохнуть и заняться детским театром.
— Так почему именно ребёнок?
— Я считаю, что детей в школах воспитывают совершенно неправильно: они теряют искренность мысли, мощь воображения, творческую энергию.
Ребёнок сам по себе идеален: у него ещё нет взрослого шестимерного зрения. Ребёнок спонтанен, подчиняется скорее стихии, нежели логике, ему ещё интересно учиться и узнавать что-то новое, и, что важно, если ему не нравится то, что ты ему показываешь, он прямо тебе об этом скажет.
Взрослый теряет всё это, адаптируясь к социальному существования. Вот я и пытаюсь как-то расшевелить людей, заставить все эти чувства, глубоко подавленные, вырваться на свободу.
— Необязательно. Почему же взрослый обязательно не желает узнавать новое и теряет воображение?
— Смотрите: сегодня мы не используем возможности индивидуума полностью, не используем наши чувства. Мир вокруг нас переполнен информацией, и мы обращаемся только к самой необходимой её части.
Возьмём любой крупный город: Берлин, Амстердам — столько информации, воздействующей на наши глаза, уши… Чтобы выжить, нам приходится заглушать информационные потоки, учиться вычленять только необходимое, учиться не обращать внимания на посторонние шумы. В противном случае можно сойти с ума за пять минут.
Мозг блокирует информацию, это стандартная практика выживания, адаптации, — а моя задача как режиссёра — расшевелить мозг и заставить его вновь воспринимать информацию в полном объёме.
— Хорошо, допустим. Но миллионы людей абсолютно счастливо живут, заблокировав доступ этой информации. В противном случае, — как вы сами сказали, — можно просто сойти с ума. Так нужно ли, честно ли по отношению к этим людям — лишать их комфорта и безопасности?
— Хороший вопрос, и очень важный. Но я не ставлю себе целью ублажать зрителей, развлечь их и в чём-то убедить. Я же не телевидение, которое без спросу приходит к вам в дом.
Напротив, люди сами приходят в театр, значит — они уже ублажены, и я могу честно говорить с ними о том, что мне интересно, а не о том, что они хотели бы услышать. Это отдельная категория людей, и они сами хотят услышать, что я говорю.
— Достойно! У меня к вам ещё один, последний вопрос. Вы всё время оперируете понятием города — мой город, помогать городу, делать что-то для города… Почему именно город, а не страна? Не улица? Или вы урбанист, который не приемлем природу?
— Ну… (смеётся). На самом деле всё просто: у меня страшная аллергия. Нет, мне нравится природа, красивые виды. На воде или на море я ещё чувствую себя нормально, а вот в лесу начинаю просто умирать. Так что, это не для меня.
Но я родился и вырос в городе, мне нравится город как образование, нравиться помогать моему Антверпену как-то развиваться и меняться. Как-то так.
Беседовали Владислав Поляковский и Ксения Щербино
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Сплошная видимость.
Роман Виктора Пелевина «S.N.U.F.F.» или Сниф, снаф, снуре... - Words, words, words.
«Иллюзии» Ивана Вырыпаева в театре «Практика». Занимательная математика. - Смерть им к лицу.
Лучшие выставки 4-ой Московской биеннале современного искусства имеют исторический характер. И приехали из Питера. - Игра с искусством.
Экспозиции 4-ой московской биеннале, современного искусства, размещенные на Artplay, по соседству с основным проектом. - Другие. После Бродского.
Литература on-line. Каким должен быть правильный поэтический перевод? - Кости столицы.
«В присутствии художника» Марины Абрамович в «Гараже» — безусловно, лучшая выставка года. - Тиражом 100 экземпляров.
Литература on-line. Дмитрий Дейч в беседе с Александром Чанцевым: Критика гибридных форм. - Интерактивная пустота.
«Переписывая миры», основной проект 4-ой московской международной биеннале современного искусства, выставленный на двух площадках. - Партитурой по демократии.
Молодёжный оркестр Густава Малера на Зальцбургском фестивале и дискуссии о будущем искусства. - Disappointed.
Хаим Сокол и Алексей Каллима разочаровываются в жизни и в искусстве в галерее Марата и Юлии Гельман на «Винзаводе».
