Если учесть, что симфонию Чайковского питерские разбавили гаврилинской хоровой симфонией «Перезвоны», то концерты, можно сказать, вышли зеркальными. Что отразили эти зеркала?
На этой неделе в БЗК отзвучали две Шестых симфонии. Сначала Валерий Гергиев с оркестром Мариинского театра сыграл Шестую Чайковского; через день Плетнёв с Российским национальным оркестром играл Шестую Брукнера (в первом отделении) и Te Deum (во втором).
Если учесть, что симфонию Чайковского питерские разбавили гаврилинской хоровой симфонией «Перезвоны», то концерты, можно сказать, вышли зеркальными.
«Перезвоны» Гаврилина, Шестая Чайковского; оркестр Мариинского театра, Гергиев
Главным содержанием хоровой симфонии Валерия Гаврилина «Перезвоны» оказывается сшибка между языческим и христианским сознанием.
С одной стороны, хтонь заверченная, плясовая, с другой — вокруг распевности народной диким виноградом стилизованная правосновность вьётся, вьётся, да в руки не даётся.
Симфония, конечно, потрясающая, странно, что она так и не стала шлягером, редко исполняется: слушать её легко и приятно; душеполезно.
Очень, несмотря на шукшинские мотивы, интеллихентно.
Редко какое явление шестидесятнического искусства добредает вот так до нынешних времён, не расплескав внутренней силы, не утратив обаяния, но, напротив, подсобрав музыкальной мощи, став странно современной.
Современными гаврилинские «Перезвоны» делает двойной код, в котором они написаны: авангардное сочинение, совмещающее тягу к знамённому напеву с минималистическими техниками, прикрывается даже не светским, советским опусом, диетическим и правоверным; худсовету с первого взгляда и придраться-то не к чему.
Тем более что тайноязычие (как подвид самоцензуры) от советского искусства неотделим.
Композитор вынужденно мимикрировал под среднестатистический набор стиля «В рабочий полдень», напоминающий обезглавленную церковь, приспособленную под сельский клуб — с одной стороны, и панславянское расхристанное многобожие в духе раннего Стравинского, маркированное сольными выступлениями гобоя, чьими агатовыми трелями (словно жалейка плачет) проложены отдельные номера.
Начинается всё крайне энергичным, ритмичным (в духе «Омена-2» и «Кармины Бураны») радением «Весело на душе» (у него есть ритмическая рифма в конце «Перезвонов» — пьеса «Дудочка»), задающим мощный вход, внутри которого есть стилизованные русские песни, православные песнопения, даже частушки и абсурдистские песенки, причеты и потешки, идеальным образом придуманные, написанные и скомпонованные.
Развивающиеся музыкально, но не драматургически, так как форма церковной службы, взятая за основу и лишённая религиозного содержания, выстреливает протуберанцами шёпотов и криков едва ли не по кругу. Но таковы были особенности «отчётного периода», чьё полузапрещённое православие напоминало православие подлинное точно так же, как советские фильмы про заграницу напоминали натуральный Запад, даже если и снятый в советском Таллине.
После перерыва Гергиев дирижировал Шестой Чайковского, которую подавал как жест предельно личный и очень конкретный. Или день траура повлиял, или иные какие-то обстоятельства, но сегодня оркестр и дирижёр решили вдруг преодолеть автоматизм, который следует стряхивать как пот со лба, как морок, вяжущий и скулы, и руки.
Решили «шику дать» и дали, превратив звучание едва ли не в природное явление с плавным, вязким даже началом, с остановками и толчками, с медленной, едва ли не плетнёвской (а Плетнёв филигранно играл Шестую с РНО в сентябре) раздумчивостью.
Темпы, разумеется, добрали, впав в балетное оцепенение во второй, особенно непрозрачной, части и громогласно промаршировав в третьей (что вышло особенно эффектно, манипуляция эмоциями вышла великолепная — Гергиев настолько заразил мощью финала третьей, что даже мне на полмгновения показалось, что это и есть настоящий финал, а девушки вокруг и вовсе разразились овациями и криками браво, которые контрабандно вползли на начало адажио, окончательно превратив нынешнее исполнение в «Эпизод из жизни артиста»), чтобы застолбить скорбь в четвёртой части. Застолбить её и растворить, едва не исчезнув вместе с финальными аккордами.
В конце Гергиеву удалось выдержать такую паузу, секунд в десять, и это было так мощно, так сильно, что... что что?
Нет, нет, не придавило и не расплющило, как это бывает в самых сильных исполнениях, но позволило чётче понять замысел и композитора, о котором думаешь параллельно его музыке, и самого Гергиева, который очень чётко транслировал в зал, о чём (точнее, о ком) сегодняшнее исполнение.
Этот Чайковский был непрозрачным, развёрнутым в сторону Малера (если не Вагнера) и балета (вальс второй и аллегро третьей звучали как почти «Щелкунчик») и рассказывал про сильного человека, что может уделать всех, но только не может взлететь; видевший всё и всех, имевший всех и всё, этот человек тем не менее по-детски наивно верит если не в чудеса, то в чудесную перемену участи, способную принести успокоение.
Шестая симфония и Te Deum Брукнера. Российский национальный оркестр, Плетнёв
Всю первую часть оркестр, ведомый невозмутимым Плетнёвым, словно бы прорывался сквозь пространство; более всего напоминая старый, дореволюционный поезд с дымом из трубы.
Дыма было много, и он, клочковатый, стелился вдоль состава и, прежде чем растаять, накрывал вагоны ватой, мешаясь с пейзажем и мешая обзору.
Куски кукольной идиллии, вальсов и полек, внезапно, противоходом вскипавшие вплоть до осязаемой видимости балов и безмятежного бюргерского (читай: человеческого) времяпрепровождения, вдруг накрывала агрессивная ржа, мгновенно начинавшая окисляться и рассыпаться.
Брукнер, с его постоянными перепадами, мгновенным обрушением вниз и такими же стремительными подъёмами, антифонами и всепожирающим пожаром духовых, идеально подходит стилю РНО, играющего вдумчиво, без какого бы то ни было автоматизма.
Музыкальная ткань рождается без предварительного согласования, она живая, пористая и в необходимой степени занозистая, шероховатая, особенно в тех моментах, когда проступающая благость со скрипичной слезой в единый миг сносится мощным потоком, чтобы через какое-то время, едва ли не с белого листа, начать проступать вновь.
Духовые выступают наводнением или торнадо, после которого на обломках природного (или же исторического) самовластия начинает собираться и прорастать новая жизнь.
Плетнёв рассказывает о возможности жить после всех многочисленных исторических и общественных вывихов, после бесконечного «снова и снова», взрывов в метро и падения польского самолёта в том числе.
Этот поезд во мгле, но мы ещё едем, ещё мчим, несмотря на сбои программы, жизнь продолжается, сплетаясь из сияния струнных и медленного отхода медных духовых.
Суставы заживут, сон выправится, мы умрём в безмятежном счастье полного, а не относительного покоя.
А после антракта давали Te Deum. К РНО присоединился хор (хор Академии хорового искусства имени В.С. Попова, художественный руководитель Алексей Петров), орган (дипломант международного конкурса Евгения Кривицкая) и четыре певца (солистка Большого театра Динара Алиева (сопрано), солистка «Новой оперы» Татьяна Липовенко (меццо-сопрано), солист «Новой оперы» Георгий Васильев (тенор), Николай Диденко (бас).
И время будто бы отменили. Выключили как свет в комнате. Включив вместо этого столп света необычайной красоты и мощи.
В «Раю» нет ни времени, ни пространства; все события одномоментны, и, заполняя весь возможный объём (и одновременно нигде не существуя), они обрушиваются на слушателя нечеловеческой мощью, вдавливают его в кресло, превращают в пластилин.
Te Deum — огромная, гигантская даже фреска, чья барочная вычурность (как если ты попал внутрь неба на одном из венецианских плафонов Тьеполо), соединённая с вагнеровской монументальностью, выталкивает тебя на территорию высокого напряжения.
И тут уже не до музыкального (или какого-то другого анализа): очнувшись от наваждения, поймал себя на том, что сижу с открытым ртом, отвыкший от страстей такого накала.
И стало понятным, куда так мастеровито пробирался оркестр в Шестой, двигаясь, шествуя сквозь.
Да всё туда же — в пространство, где нет пространства, в область мощнейшего эмоционального сотрясения основ, которое следовало бы унести с собой под рубашкой, холить и баюкать в памяти нервных окончаний.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Со всеми остановками.
Городские развлечения. Алексей Ратманский поставил в Мариинке «Анну Каренину» на музыку Родиона Щедрина. Дирижёр Валерий Гергиев. - Спящая красавица русского балета.
В Большом театре и в Мариинском сменилось балетное руководство. Что ждать дальше? - Братья Розенталя.
В Москве показали оперу Александра Смелкова «Братья Карамазовы», поставленную в Мариинском театре.
