Подписаться на обновления
24 ноябряПятница

usd цб 58.4622

eur цб 69.1783

днём
ночью

Восх.
Зах.

18+

ОбществоЭкономикаВ миреКультураМедиаТехнологииЗдоровьеЭкзотикаКнигиКорреспонденцияПрозрачное
образование
Общество  Экономика  В мире  Культура  Медиа  Технологии  Здоровье  Экзотика  Мнения  Дискуссии  Сколько стоит Россия?  Кофейные заметки  Сеть 
Глеб Давыдов   воскресенье, 10 ноября 2013 года, 07:05

Георгий Иванов. На грани музыки и сна
29 октября (10 ноября) 1894 года родился поэт Георгий Иванов


Георгий Иванов
   увеличить размер шрифта уменьшить размер шрифта распечатать отправить ссылку добавить в избранное код для вставки в блог





Считается, что свой голос Георгий Иванов обрёл в эмиграции и благодаря эмиграции. Мол, утрата родины стала для него тем «простым человеческим горем», которого так не хватало по форме безупречным его стихам, чтобы они наполнились содержанием. На самом деле это не совсем так, потому что точка сборки Георгия Иванова была смещена ещё в Петербурге.

Пять вечера. Мост над Невой, каменные львы, холод. Вдали слышен гул пушечных выстрелов. Ветер, снег. На улице никого. Ходить после шести запрещено, нужно поторопиться. Навстречу Георгию Иванову — не спеша, тихо похлопывая ладонью по перилам — выходит из тумана высокий сутулый человек в барашковой шапке. Останавливается, закуривает (потухшая спичка падает на лёд). Безразличный, холодный, отсутствующий взгляд. Это Александр Блок. Минуту они стоят на мосту и, вглядываясь в красное небо, слушают далёкие выстрелы с фортов. «Пшено получили? — спрашивает Блок. — Десять фунтов? Это хорошо. Если круто сварить и с сахаром...»

Он не оканчивает фразы. Точно вспомнив что-то приятное, берёт меня за локоть и улыбается.

— Стреляют, — говорит он. — Вы верите? Я не верю. Помните, у Тютчева:

В крови до пят, мы бьёмся с мертвецами,
Воскресшими для новых похорон...

Мертвецы палят по мертвецам. Так что кто победит — безразлично.

— Кстати, — он улыбается снова. — Вам не страшно? И мне не страшно. Ничуть. И это в порядке вещей. Страшно будет потом... живым».

Над широкой Невой догорал закат.
Цепенели дворцы, чернели мосты…

В этом зимнем тумане, под лилово-красную музыку революции родился поэт Георгий Иванов. Не тот Георгий Иванов, хорошо знакомый богемному Петербургу начала века «на глаза спадающей чёлкой» и «тревожно красным ртом» (Мандельштам), а также «страшными стихами ни о чём, не обделёнными ничем — ни талантом, ни умом, ни вкусом, и вместе с тем — как будто нет этих стихов» (Блок). В эти ледяные годы возник новый Георгий Иванов, тот, которого через несколько лет назовут «первым поэтом русской эмиграции», потом — «единственным великим поэтом русской эмиграции», «последним живым поэтом Серебряного века» и, наконец, «последним великим русским поэтом». Бессмысленно оспаривать эти утверждения (как и соглашаться с ними). Они — абсолютная правда, и — абсолютная ложь. Если, конечно, правда и ложь могут быть абсолютными в мире, где уже «нельзя представить тетрадку стихов, перелистав которую современный человек смахнёт проступившие сами собой слёзы и посмотрит на небо, вот на такое же вечернее небо, с щемящей надеждой. Невозможно. Так невозможно, что не верится, что когда-то было возможным».

Георгий Иванов тут, конечно, слукавил: у него получались как раз такие стихи — настоящие, живые, отчаянные. Да и его «Распад атома» (оттуда взята цитата), хотя и написан прозой, по сути — концентрированная поэзия, от которой «сами собой проступают слёзы». Одно из главных русскоязычных поэтических произведений XX века.

Этим летом, спасаясь от жары, я взял ноут и уехал за город, в лес. Открыв файл с «Распадом атома», стал читать. «Я хотел бы начать издалека — с синего платья, с размолвки, с зимнего туманного дня. «На холмы Грузии легла ночная мгла» — такими приблизительно словами я хотел бы говорить с жизнью.

Жизнь больше не понимает этого языка. Душа ещё не научилась другому. Так болезненно отмирает в душе гармония. Может быть, когда она совсем отомрёт, отвалится, как присохшая болячка, душе станет снова первобытно-легко. Но переход медлен и мучителен. Душе страшно. Ей кажется, что одно за другим отсыхает всё, что её животворило. Ей кажется, что отсыхает она сама. Она не может молчать и разучилась говорить. И она судорожно мычит, как глухонемая делает безобразные гримасы. «На холмы Грузии легла ночная мгла» — хочет она звонко, торжественно произнести, славя Творца и себя. И, с отвращением, похожим на наслаждение, бормочет матерную брань с метафизического забора, какое-то «дыр бу щыл убещур».

Было безветренно и тихо — ни шороха, ничего… Только жара и тишина. Лес вымер.

«Синее платье, размолвка, зимний туманный день. Тысяча других платьев, размолвок, дней. Тысяча ощущений, безотчётно пробегающих в душе каждого человека. Немногие, получившие права гражданства, вошедшие в литературу, в обиход, в разговор. И остальные, бесчисленные, ещё не нашедшие литературного выражения, не отделившиеся ещё от утробного заумного ядра. Но от этого ничуть не менее плоские: тысячи невоплощённых банальностей, терпеливо ждущих своего Толстого. Догадка, что искусство, творчество в общепринятом смысле, не что иное, как охота за всё новыми и новыми банальностями. Догадка, что гармония, к которой стремится оно, не что иное, как некая верховная банальность. Догадка, что истинная дорога души вьётся где-то в стороне — штопором, штопором — сквозь мировое уродство». К горлу подступило — чем дальше я читал, тем сильнее сгущалась вокруг и внутри чёрная, вяжущая душу жалость… и когда я уже был у самой грани растворения в этой жалости, почти на краю отчаянья, на дереве надо мной пронзительно и громко запели птицы. Откуда они вдруг взялись среди этой полуденной тишины, было совершенно неясно, но в следующий момент случилось ещё более удивительное: одна из птиц спустилась на землю, села рядом со мной (почти ко мне на руку) и стала пристально меня разглядывать.

Считается, что свой голос Георгий Иванов обрёл в эмиграции и благодаря эмиграции. Мол, утрата родины стала для него тем «простым человеческим горем» (Чуковский), которого так не хватало по форме безупречным его стихам, чтобы они наполнились содержанием. На самом деле это не совсем так, потому что точка сборки Георгия Иванова была смещена ещё в Петербурге — где-то там, среди охватившей город в самом начале 20-х круговерти призрачного безумия, в атмосфере небывалой «астральной свободы» (Иванов), которая парила над послереволюционным Петербургом. «Никогда ещё жизнь не казалась такой восхитительной, скользящей, ускользающей, нигде не дышалось так упоительно, так сладостно-тревожно, как в обречённом, блистательном Санкт-Петербурге».

Блок был насильно повенчан с революцией, и его поначалу амбивалентное, а в итоге весьма критическое отношение к «Деве-революции» было искажено догматической большевистской трактовкой, «Двенадцать» объявлены «первой советской поэмой» и проч.

Современники вспоминали о Петербурге того времени, что он, подвергнувшись революционным разрушениям, в какой-то момент стал вдруг невероятно красив, на последнем дыхании преобразился в заколдованный топос — на границе между тем и этим светом. «В 1920 году зимой прохожие, очень редкие вечером в этой пустынной части города (угол Мойки и Невского), могли видеть странное зрелище. К ярко освещённому подъезду (среди полного мрака соседних) подходили господа и дамы буржуазного вида, и швейцар, кланяясь, распахивал дверь. Третий этаж был ярко освещён. Видны были сияющие хрустальные люстры, порой слышалась музыка. С улицы, пожалуй, больше ничего нельзя было разглядеть. Но и этого было достаточно, чтобы потрясти советского пешехода. По Невскому летает ветер, хлопая вывесками давно разграбленных магазинов (вышел декрет, чтобы и эти вывески снять). Холод, ночь, нищета — и вдруг...

Медная доска у подъезда ничего не объясняла: Дом искусств? Ни серпа, ни молота, ни красного флага. Да и посетители этого таинственного дома не походили на коммунистов, хотя бы потому, что не подкатывали к нему на сорокасильных машинах.

Дамы и господа буржуазного вида подвигаются по ярко освещённой лестнице. Они чинно снимают шубы и идут дальше через какие-то блестящие помещения. Всюду зеркала. Дамы пудрятся, кавалеры поправляют ладонью и без того прилизанные проборы. Сдержанный говор, шелест шёлка, запах духов... …Ночь, холод, нищета, 1920 год! В огромной зале за роялем знаменитый пианист. Изящные дамы и господа чинно слушают его игру. В соседних гостиных — другие курят, болтают, пьют чай. Чай разносят лакеи в серых куртках, ловко ступая по толстым сплошным коврам. Концерт кончен. Начинаются танцы. Мелькают голые плечи, развеваются фалды фраков... Но всё-таки что же действительность? Советский Петербург 1920 года или это изящное общество в этих раззолоченных салонах?»

Ответ: и то и другое. Достаточно было посмотреть на сапоги этих танцующих призраков или на их руки, чтобы убедиться, что это те же советские петербуржцы. Сапоги в заплатах, на руках несмывающиеся следы чёрной работы. «Но губы улыбаются, манеры изящны, все — словно играют роль... Так и было. Раз в неделю советские граждане, вымывшись и нарядившись, собирались и играли в «старое время». На час-два один снова был знаменитым адвокатом, другой — светлейшим князем. Назывались эти «птиже» «пятницами Дома искусств». Это двоемирие не могло не свернуть башню и без того чувствительному молодому поэту, который уже несколько лет дружил с Мандельштамом и Гумилёвым, общался с Блоком и Сологубом, соприкасался с безднами поэзии, но всё же не растворялся в них, был слишком цельной натурой, чтобы позволить этим безднам проникнуть в себя. Начало 20-х его вскрыло, стало для него совершеннейшей, финальной инициацией. «Говорят, тонущий в последнюю минуту забывает страх, перестаёт задыхаться. Ему вдруг становится легко, свободно, блаженно. И, теряя сознание, он идёт на дно, улыбаясь. К 1920 году Петербург тонул уже почти блаженно». Через девять месяцев после пятниц Дома искусств расстреляют Гумилёва. В тот же август 1921-го умрёт Александр Блок, надорванный постоянным вслушиванием в музыку революции. Всё пропадало пропадом, летело в тартарары, оставляя под ногами только бездну вместо земли. Смерть Гумилёва и смерть Блока — для Иванова тот август был решающим временем, окончательно надломившим его. И через эту трещину в него полилась музыка.

Всё другое только музыка,
Отраженье, колдовство —
Или синее, холодное,
Бесконечное, бесплодное
Мировое торжество.

В этом стихотворении, открывшем его главный сборник «Розы» (1931), — ядро ивановской поэтики, её двойное дно, «двойное зренье»:

Над закатами и розами —
Остальное всё равно —
Над торжественными звёздами
Наше счастье зажжено.

Счастье мучить или мучиться,
Ревновать и забывать.
Счастье нам от Бога данное,
Счастье наше долгожданное,
И другому не бывать.

Всё другое только музыка, отраженье, колдовство… «...Спираль была закинута глубоко в вечность. По ней пролетало всё: окурки, закаты, бессмертные стихи, обстриженные ногти, грязь из-под этих ногтей. Мировые идеи, кровь, пролитая за них, кровь убийства и совокупления, геморроидальная кровь, кровь из гнойных язв. Черёмуха, звёзды, невинность, фановые трубы, раковые опухоли, заповеди блаженства, ирония, альпийский снег». «Распада атома» и «Петербургских зим» чувствительные дамы (Ахматова, Цветаева, Надежда Мандельштам), конечно же, вынести не могли. Не могли простить такой откровенности, возненавидев Георгия Иванова и тем самым однозначно определив его в предтечи движения «Неудобная литература» (и даже авторитетно помешав некоторым потомкам оценить его стихи по достоинству). Ему, впрочем, было наплевать на это с большой высоты. Важнее — оставаться «метафизически правдивым» (Зинаида Гиппиус), чем политкорректным и вежливым. «Стихи и звёзды остаются, / А остальное — всё равно».

Я слышу — история и человечество,
Я слышу — изгнание или отечество.

Я в книгах читаю — добро, лицемерие,
Надежда, отчаянье, вера, неверие.

И вижу огромное, страшное, нежное,
Насквозь ледяное, навек безнадежное.

И вижу беспамятство или мучение,
Где всё, навсегда, потеряло значение.

И вижу, вне времени и расстояния, —
Над бедной землёй неземное сияние.

Вся эта «жизни мышья беготня» — ничто в свете разверзающейся перед внутренним зрением поэта ледяной бездны. Все высокоморальные бла-бла-бла исчезают перед ослепительным и страшным сиянием всепоглощающей космической высоты…

Расстреливают палачи
Невинных в мировой ночи
Не обращай вниманья!
Гляди в холодное ничто,
В сияньи постигая то,
Что выше пониманья.

Поэт совершает подвиг, оставаясь в нашем мире и одновременно пребывая один на один с этой запредельной антарктидой.

В глубине, на самом дне сознанья,
Как на дне колодца — самом дне —
Отблеск нестерпимого сиянья
Пролетает иногда во мне.

Боже! И глаза я закрываю
От невыносимого огня.
Падаю в него...
и понимаю,
Что глядят соседи по трамваю
Странными глазами на меня.

«Жизнь — это ведь когда какая-то там муть за Арбатом, вечереет, галки уже по крестам расселись, шуба тяжёлая, калоши... Да что! Вот так бы и написать...» — мечтал Бунин (с которым Иванов в эмиграции подружился). Иванов об этом тоже мечтал, тоже осознавал, что вечность соткана из сиюминутности, но… сияние не давало ему с этой сиюминутностью соединиться и жить просто, как все… «Мимо, мимо» — рефреном звучит в «Распаде». Штопором — сквозь мировое уродство…

Ветер с Невы. Леденеющий март.
Площадь. Дворец. Часовые. Штандарт.

...Как я завидовал вам, обыватели,
Обыкновенные люди простые:
Богоискатели, бомбометатели,
В этом дворце, в Чухломе ль, в каземате ли
Снились вам, в сущности, сны золотые...

В чёрной шинели, с погонами синими,
Шёл я, не видя ни улиц, ни лиц.
Видя, как звёзды встают над пустынями
Ваших волнений и ваших столиц.

Незадолго до отъезда Мандельштам сказал ему: «Ты никогда не вернёшься» (сам Иванов был уверен в обратном). Но известие о том, что пароход «Карбо II», на котором он осенью 1922 года приплыл из Петербурга в Германию, на обратном рейсе попал в бурю и утонул, прозвенело в нём верным знаком — необратимости.

Я, что когда-то с Россией простился
(Ночью навстречу полярной заре),
Не оглянулся, не перекрестился
И не заметил, как вдруг очутился
В этой глухой европейской дыре.

«Молодой, бодрый, чуть прилизанный, остроумный и часто задирчивый, но вместе с тем с каким-то душевным надломом. Это сразу в нём чувствовалось, да, собственно, он и не пытался свою «уязвимость» скрывать» — так вспоминал Георгия Иванова некто Александр Бахрах, с которым они познакомились весной 1923 года в Берлине. Этот короткий портрет ещё раз подтверждает: Иванов не надломился в эмиграции (едва ли успел бы за одну зиму), но надломленным он уже был, когда приехал из Петербурга. Человеческим горем стала для него не столько эмиграция, сколько смерть его друга Гумилёва и музыка революции — безумие разрухи в блаженно тонущем Петрополе… Это и есть основы поэзии Иванова второго периода — того совершенно необъяснимого взлёта, который поразил всех в его первом эмигрантском сборнике «Розы».

«Г. Иванов хороший и беспомощный», — замечает в своей записной книжке Зинаида Гиппиус. Беспомощный — как человек, у которого выбило почву из-под ног, человек, чья до сих пор целостная картина мира в одночасье разлетелась на звёздные осколки. Разлетелась на призрачных балах в Доме искусств, под музыку, от невыносимого хаоса которой погиб его метафизический учитель Александр Блок. Эмиграция была лишь материализацией утраты смысла, которую Георгий Иванов пережил в начале 20-х годов в Петрограде.

В сущности, «Розы» действительно предстали современникам каким-то внезапным чудом, одномоментным озарением, которое вдруг свалилось на прожившего уже лет восемь в эмиграции поэта, до «Роз», конечно, талантливого, но ведь не более того… Откуда такое? Откуда эта гениальность? Так недоумевали современники, оставив без внимания один факт: «Розы» — это не результат какой-нибудь «болдинской осени». Стихи, вошедшие в эту книгу, создавались в течение девяти лет, с 1922-го по 1930-й. Иванов только отобрал самое главное и лучшее. Как заправский диджей, он составил из этих отобранных стихов единое целое, замиксовал их так лихо, что они заиграли новыми лучами и звуками… Продуманный отбор. Короткие, режущие по живому стихи, нарочито простые и осознанно неоригинальные рифмы, минимум метафор, максимум непосредственных и точных высказываний. Сплав магической силы символизма (минус туманность) и пламенной ковкости акмеизма (минус искусственность). «Раскачнитесь шире на качелях жизни», — советовал Иванову Блок. В «Розах» Иванов раскачнулся…

Закроешь глаза на мгновенье
И вместе с прохладой вдохнёшь
Какое-то дальнее пенье,
Какую-то смутную дрожь.

И нет ни России, ни мира,
И нет ни любви, ни обид —
По синему царству эфира
Свободное сердце летит.

Несправедливо было бы выбрасывать всё, что он издавал до «Роз». Среди ранних «стекляшек» (так называл сам Иванов свои ранние стихи) попадались иногда и потусторонние сполохи:

И разве мог бы я, о, посуди сама,
Взглянуть на этот снег и не сойти с ума.

Но «Розы» стали взрывом и революцией... И эмиграция от «Роз» обалдела. Так ещё никто не писал.

Впрочем, появились у поэта и литературные враги. Например, обиженный критическими отзывами Иванова Набоков всё никак не мог смириться с его гениальностью. Пародировал его, пересмешничал, упрекал в инфантильности… И, видимо, не только от обиды на критику, но и по другой причине. Они были метафизическими противниками… Иванов преодолевал всё слишком человеческое и был сверхчеловечески откровенен со своим читателем и с собой, честен до дна. Набокову же, со всеми его неживыми, искусственными (а потому поверхностными) красивостями и экивоками, такая честность была органически чужда и потому казалась подростковым хамством и безвкусицей. Собственно, по сходной ведь причине и Ахматова с Цветаевой ругали «Петербургские зимы» (хотя у них тут примешивалось ещё и очень личное)… «Нельзя писать так правдиво» — вот корень снобской позиции его хулителей (в чём они, разумеется, прямо не сознавались). Что же до Георгия Иванова, то весь этот набокообразный, церемониальный снобизм был для него точным признаком пошлости, ненавистью к которой (и тоской от её неизбежности) пропитана каждая строка «Распад атома» («Снобы русские — самые гнусные снобы мира»).

Феллини до самой смерти был приверженцем своего, феллиниевского кинематографа, в котором с максимальной точностью выражались все те видения, которые он успевал разглядеть по ту сторону. «Наши фантазии — вот наша настоящая жизнь», — говорил он.

Георгий Иванов и его последователи, поэты «парижской ноты», воспринимали Набокова как сугубо коммерческого литератора, ремесленника, пишущего на потребу публики. Им было ясно, что Набоков только притворяется поэтом... А на самом деле ему органически чужда любая даже попытка трансценденции. Вечная гибель в сияющих сверхчеловеческим блеском стихах — не для него. Он знать ничего не хочет про вынужденное развоплощение и про катастрофы, алхимически превращаемые поэтом в торжество… Набокову всё это страшно, не нужно, неудобно. Он только игрался в слова и рифмы, в звукопись и созвучность. И это была интеллектуальная, бессердечная игра. А Георгий Иванов жил так — и писал, как жил. Забавно при этом, что Набоков, будучи антиподом Иванова, ещё и адски ему завидовал. Тщательно изучал все ивановские тексты (и стихи, и прозу, и публицистику), постоянно полемизировал с ними (скрыто и в открытую), а попутно — подворовывал основные мотивы его стихов, их лексику, их музыку, травестировал (и просто заимствовал) идеи и образы, но и при этом — ругал и ненавидел того, в чью волшебную копилку эти нечеловеческие откровения свалились (свалились случайно и незаслуженно — так, наверное, полагал Набоков). По крайней мере, такой вывод можно сделать из столь дотошно собранных в этой статье фактов. Стоит добавить, что это вообще очень по-набоковски (о его скрытой психоаналитической зависти-ненависти к Фрейду я уже писал). Иванов говорил: «Даже страшно подумать, под какой ослепительный прожектор истории попадём когда-нибудь все мы, и если нам что и зачтётся тогда, то уж, наверное, не охрана буквы ять и не художественное описание шахматных переживаний».

«Все мы» — это, понятно, эмигранты. Но ещё раз: не в эмиграции дело. По крайней мере, не столько в ней. Как сказала Цветаева, «всякий поэт по существу эмигрант, даже в России. Эмигрант Царства Небесного и земного рая природы. На поэте — на всех людях искусства — но на поэте больше всего — особая печать неуюта, по которой даже в его собственном доме — узнаёшь поэта. Эмигрант из Бессмертья в время, невозвращенец в своё небо». В «своё небо» (какое бы небо поэт «своим» ни полагал) вообще для поэта вернуться невозможно. Это как войти в одну реку дважды. Поэт, хотя бы на мгновение покидающий обыденное сознание и исчезающий в неземном сиянии (возвращающийся — стихами — в Бессмертие), уже никогда после этого не может стать прежним. (Самое «простое», что ему остаётся, — это признать: «Мы жили тогда на планете другой».) Но не может остаться прежней в то же время уже и сама земля, весь мир. Это как «эффект бабочки». Всё меняется, необратимо. «Всё как всегда и другое, чем прежде». И именно этим (а не просто фактом оторванности от родины) вызваны, например, совершенно потусторонние, магические строки Иванова о России. Вот эти, например:

Россия счастие. Россия свет.
А может быть, России вовсе нет.

И над Невой закат не догорал,
И Пушкин на снегу не умирал,

И нет ни Петербурга, ни Кремля —
Одни снега, снега, поля, поля...

Снега, снега, снега... А ночь долга,
И не растают никогда снега.

Снега, снега, снега... А ночь темна,
И никогда не кончится она.

Россия тишина. Россия прах.
А может быть, Россия — только страх.

Верёвка, пуля, ледяная тьма
И музыка, сводящая с ума.

Верёвка, пуля, каторжный рассвет,
Над тем, чему названья в мире нет.

Эмигрантские обстоятельства жизни в непосредственно эмигрантском смысле, конечно, влияли на срывающиеся тембры и ноты ивановской «музыки», но не определяли их. Щемящая экзистенциальная грусть его поздних стихов отдаёт и тоской по родине (где как-будто осталось его сердце), и эхом нищеты и прочих бытовых неурядиц, которые после Второй мировой обвили Иванова. Но и в этих стихах веет не только холодом земной заброшенности, но и потусторонним холодом. А «Распад атома» (самый страшный и отчаянный текст, после которого Иванов на шесть лет замолчал как поэт) и вовсе создан в жирные годы — много денег, сладкая жизнь, внешняя беззаботность (жена получила наследство). При этом именно в «Распаде» Георгий Иванов предлагал искать ключ к его стихам. Он считал, что это лучшая его книга, говорил: «Я считаю его поэмой и содержание его религиозным». (Другой важнейшей своей книгой он называл «Розы»: «Если не знаете «Роз» — не знаете самого ядра моей поэзии».) Возможно, бытовые неудачи стали для него неизбежной расплатой за то, что в «Распаде» он слишком далеко и глубоко проник туда, куда не следовало бы проникать? Открыл такое, чего нельзя открывать увлечённому сансарой читателю? Услышал ту «музыку, что жизнь его сожгла»?

И продолжал потом всю жизнь до боли в неё вслушиваться, пытаясь передать её своими стихами и чувствуя невозможность, оставаясь человеком, до конца сделать это. И тогда в сиреневом льду его стихов появлялись такие человеческие и тёплые грусть, нежность, любовь (всё, что в «Распаде атома» названо «поверхностью жизни»).

Ты не расслышала, а я не повторил.
Был Петербург, апрель, закатный час,
Сиянье, волны, каменные львы...
И ветерок с Невы
Договорил за нас.

Ты улыбалась. Ты не поняла,
Что будет с нами, что нас ждёт.
Черёмуха в твоих руках цвела...
Вот наша жизнь прошла,
А это не пройдёт.

Он на самом деле любил эту жизнь, простую, человеческую, все «банальности «Песен без слов», любил и ненавидел «безнадёжный покой», но знал, что за углом — ад, за спиной — гибель, сияющая пустота («верёвка, пуля, ледяная тьма»), бесконечность, лишающая всё остальное смысла, делающая, в частности, совершенно бессмысленным любое человеческое счастье («Счастье мучить или мучиться, / Ревновать и забывать»). И, зная это, он не мог оставаться просто человеком («И вспоминаю, холодея, / Что я уже не человек») и всё чаще зависал на грани («на грани музыки и сна»).

Он спал, и Офелия снилась ему
В болотных огнях, в подвенечном дыму.

Она музыкальной спиралью плыла,
Как сон, отражали её зеркала.

Как нимб, окружали её светляки,
Как лес, вырастали за ней васильки...

...Как просто страдать. Можно душу отдать
И всё-таки сна не уметь передать.
И зная, что гибель стоит за плечом,
Грустить ни о ком, мечтать ни о чём...

И даже в редкие моменты смирения Георгий Иванов всё равно прекрасно осознавал: всё, что обычно называется «человеческой жизнью», — по сути, какое-то жалкое недоразумение, порой отвратительная обманка, «насмешка неба над землёй».

Был замысел странно-порочен,
И всё-таки жизнь подняла
В тумане — туманные очи
И два лебединых крыла.

И всё-таки тени качнулись,
Пока догорала свеча.
И всё-таки струны рванулись,
Бессмысленным счастьем звуча...

«Мы скользим пока по поверхности жизни. По периферии. По синим волнам океана. Видимость гармонии и порядка. Грязь, нежность, грусть. Сейчас мы нырнём. Дайте руку, неизвестный друг».

Обледенелые миры
Пронизывает боль тупая...
Известны правила игры.
Живи, от них не отступая:
Направо — тьма, налево — свет,
Над ними время и пространство
Расчисленное постоянство...
А дальше?
Музыка и бред.
Дохнула бездна голубая,
Меж «тем» и «этим» — рвётся связь,
И обречённый, погибая,
Летит, орбиту огибая,
В метафизическую грязь.

Выход? Выход только один. Точнее, всё же два выхода. И лучший из них — тот, который практиковал до конца сам Георгий Иванов. Один старый индеец называл это «контролируемой глупостью». В частности, просто жить и радоваться жизни — любить, грустить, слушать музыку, наслаждаться (как наградой) игрой света и тени, скользящей по саду, как подарок принимая «переход апреля к маю», учиться ждать, забываться и скучать… Авось что-нибудь из этого да получится.

В награду за мои грехи,
Позор и торжество,
Вдруг появляются стихи —
Вот так... Из ничего.

Всё кое-как и как-нибудь,
Волшебно на авось:
Как розы падают на грудь...

— И ты мне розу брось!

Нет, лучше брось за облака —
Там рифма заблестит,
Коснётся тленного цветка
И в вечный превратит.




ОТПРАВИТЬ:       



 




Статьи по теме:



«Грустно от сознания, что ты — для славы, а я — для тебя»

Письма Любови Менделеевой к Александру Блоку

«Для тебя есть наравне со мной этот чуждый, сокрытый для меня мир творчества, искусства; я не могу идти туда за тобой, я не могу даже хоть иногда заменить тебе всех этих, опять-таки, чуждых мне, но понимающих тебя людей; они тебе нужны так же, как я», - писала Любовь Менделеева Александру Блоку незадолго до свадьбы. Здесь она лукавила: мир творчества не был далек от девушки. Любовь Дмитриевна играла в театре, изучала балетное искусство и написала несколько работ по истории танца. Кстати, Александр Блок «разглядел» свою будущую супругу на репетиции любительского спектакля «Гамлет».

20.11.2017 19:00, diletant.media



Фриц Ланг. Апология усталой смерти

125 лет назад, 5 декабря 1890 года, родился режиссёр великих фильмов «Доктор Мабузе…», «Нибелунги», «Метрополис» и «М»

Фриц Ланг являет собой редкий пример классика мирового кино, к работам которого мало применимы собственно кинематографические понятия. Его фильмы имеют гораздо больше параллелей в старых искусствах — опере, балете, литературе, архитектуре и живописи — нежели в пространстве относительно молодой десятой музы.

05.12.2015 08:00, Максим Медведев


А портрет был замечателен!

5 декабря 1911 года скончался русский живописец и график Валентин Серов

…Судьба с детства свела Валентина Серова с семьёй Симонович, с сёстрами Ниной, Марией, Надеждой и Аделаидой (Лялей). Он бесконечно любил их, часто рисовал. Однажды Маша и Надя самозабвенно играли на фортепьяно в четыре руки. Увлеклись и не заметили, как братик Антоша-Валентоша подкрался сзади и связал их длинные косы. Ох и посмеялся Антон, когда сёстры попробовали встать!

05.12.2015 08:00, Игорь Фунт


Чужая среди своих

Дина Рубина: «Мы живем в омерзительном регионе»

Писательница Дина Рубина живет сегодня в маленьком городке Маале-Адумим в Иудее, в нескольких километрах от Иерусалима. О том, почему она не стала частью местной литературной элиты, что поняла за 25 лет жизни в Израиле и как это повлияло на ее творчество.

20.08.2015 19:00, Алла Борисова



Метафора во плоти

Почему поэтическое мышление основано на телесном опыте

Классическая философия дуализма оказалась под угрозой: оказалось, что противостояние духа и материи — на самом деле взаимовыгодное сотрудничество. Абстрактное мышление рождается из метафор, которые опираются на наш чувственный опыт.

24.07.2015 19:00, Елена Щур


Список Тарковского

Фильмы, которые Андрей Тарковский на своих лекциях советовал своим студентам для обязательного просмотра

Режиссер "Соляриса", "Сталкера" и "Пути к Брессону" – о тех фильмах, которые помогут развить художественный вкус.

18.07.2015 18:00


«Есть ощущение, что мы живем в последние времена для свободной литературы»

Писатель Дмитрий Глуховский о текущем влиянии государства на умы

Деньги, государственная политика, вечные проблемы России, отношения с Сергеем Лукьяненко и другие герои бесед с Дмитрием Глуховским: "Государство не должно рассказывать, кто хорош и кто плох, во что мне верить. Предоставьте себя мне самому, а я сам разберусь".

08.07.2015 16:30, Temych


Любовь как источник таланта

К юбилею Константина Райкина

Сегодня празднует 65-летие Константин Райкин - актер и режиссер, мимика которого хорошо знакома не только гостям театра "Сатирикон", но и каждому советскому зрителю. Дань восторга ко дню рождения талантливого артиста.

08.07.2015 15:00, Галина Иванова






 

Новости

Задержаны 10 семей защитников парка Торфянка
Сегодня утром в своих квартирах были задержаны более 10 защитников парка Торфянка с семьями.
Технологии от школьников
В Москве стартовала открытая олимпиада 3D-технологий
Отказ пролить свет
Власти Нидерландов отказались рассекречивать документы по Boeing, потерпевшему крушение в июле прошлого года на Украине
Слабоумие вместо Паркинсона
Актеру Робину Уильямсу был поставлен ошибочный диагноз
Памятка до тюрьмы доведет
Генпрокуратура предложила возбудить уголовное дело против авторов "памятки туристам" для поездки в Крым

 

 

Мнения

Мария Баронова

Эпохальный вопрос

Кто за кого платит в ресторане, и почему в любой ситуации важно оставаться людьми

В комментариях возник вопрос: "Маша, ты платишь за мужчин в ресторанах?!". Кажется, настал момент залезть на броневичок и по этому вопросу.

Николай Подосокорский

Виртуальная дружба

Тенденции коммуникации в Facebook

Дружба в фейсбуке – вещь относительная. Вчера человек тебе писал, что восторгается тобой и твоей «сетевой деятельностью» (не спрашивайте меня, что это такое), а сегодня пишет, что ты ватник, мерзавец, «расчехлился» и вообще «с тобой все ясно» (стоит тебе написать то, что ты реально думаешь про Крым, Украину, США или Запад).

Дмитрий Волошин

Три типа трудоустройства

Почему следует попробовать себя в разных типах работы и найти свой

Мне повезло. За свою жизнь я попробовал все виды трудоустройства. Знаю, что не все считают это везением: мол, надо работать в одном месте, и долбить в одну точку. Что же, у меня и такой опыт есть. Двенадцать лет работал и долбил, был винтиком. Но сегодня хотелось бы порассуждать именно о видах трудоустройства. Глобально их три: найм, фриланс и свой бизнес.

«Этим занимаются контрабандисты, этим занимаются налетчики, этим занимаются воры»

Обращение Анатолия Карпова к участникам пресс-конференции «Музею Рериха грозит уничтожение»

Обращение Анатолия Карпова, председателя Совета Попечителей общественного Музея имени Н. К. Рериха Международного Центра Рерихов, президента Международной ассоциации фондов мира к участникам пресс-конференции, посвященной спасению наследия Рерихов в России.

Марат Гельман

Пособие по материализму

«О чем я думаю? Пытаюсь взрастить в себе материалиста. Но не получается»

Сегодня на пляж высыпало много людей. С точки зрения материалиста-исследователя, это было какое-то количество двуногих тел, предположим, тридцать мужчин и тридцать женщин. Высоких было больше, чем низких. Худых — больше, чем толстых. Блондинок мало. Половина — после пятидесяти, по восьмой части стариков и детей. Четверть — молодежь. Пытливый ученый, быть может, мог бы узнать объем мозга каждого из нас, цвет глаз, взял бы сорок анализов крови и как-то разделил бы всех по каким-то признакам. И даже сделал бы каждому за тысячу баксов генетический анализ.

Владимир Шахиджанян

Заново научиться писать

Как овладеть десятипальцевым методом набора на компьютере

Это удивительно и поразительно. Мы разбазариваем своё рабочее время и всё время жалуемся, мол, его не хватает, ничего не успеваем сделать. Вспомнилось почему-то, как на заре советской власти был популярен лозунг «Даёшь повсеместную грамотность!». Людей учили читать и писать. Вот и сегодня надо учить людей писать.

Дмитрий Волошин, facebook.com/DAVoloshin

Теория самоневерия

О том, почему мы боимся реальных действий

Мы живем в интересное время. Время открытых дискуссий, быстрых перемещений и медленных действий. Кажется, что все есть для принятия решений. Информация, много структурированной информации, масса, и средства ее анализа. Среда, открытая полемичная среда, наработанный навык высказывать свое мнение. Люди, много толковых людей, честных и деятельных, мечтающих изменить хоть что-то, мыслящих категориями целей, уходящих за пределы жизни.

facebook.com/ivan.usachev

Немая любовь

«Мы познакомились после концерта. Я закончил работу поздно, за полночь, оборудование собирал, вышел, смотрю, сидит на улице, одинокая такая. Я её узнал — видел на сцене. Я к ней подошёл, начал разговаривать, а она мне "ыыы". Потом блокнот достала, написала своё имя, и добавила, что ехать ей некуда, с парнем поссорилась, а родители в другом городе. Ну, я её и пригласил к себе. На тот момент жена уже съехала. Так и живём вместе полгода».

Александр Чанцев

Вскоре похолодало

Уикэндовое кино от Александра Чанцева

Радость и разочарование от новинок, маргинальные фильмы прошлых лет и вечное сияние классики.

Ясен Засурский

Одна история, разные школы

Президент журфака МГУ Ясен Засурский том, как добиться единства подходов к прошлому

В последнее время много говорилось о том, что учебник истории должен быть единым. Хотя очевидно, что в итоге один учебник превратится во множество разных. И вот почему.

Ивар Максутов

Необратимые процессы

Тяжелый и мучительный путь общества к равенству

Любая дискриминация одного человека другим недопустима. Какой бы причиной или критерием это не было бы обусловлено. Способностью решать квадратные уравнения, пониманием различия между трансцендентным и трансцендентальным или предпочтениям в еде, вине или сексуальных удовольствиях.

Александр Феденко

Алексей Толстой, призраки на кончике носа

Александр Феденко о скрытых смыслах в сказке «Буратино»

Вы задумывались, что заставило известного писателя Алексея Толстого взять произведение другого писателя, тоже вполне известного, пересказать его и опубликовать под своим именем?

Игорь Фунт

Черноморские хроники: «Подогнал чёрт работёнку»...

Записки вятского лоха. Июнь, 2015

Невероятно красивая и молодая, размазанная тушью баба выла благим матом на всю курортную округу. Вряд ли это был её муж – что, впрочем, только догадки. Просто она очень напоминала человека, у которого рухнули мечты. Причём все разом и навсегда. Жёны же, как правило, прикрыты нерушимым штампом в серпасто-молоткастом: в нём недвижимость, машины, дачи благоверного etc.

Марат Гельман

Четыре способа как можно дольше не исчезнуть

Почему такая естественная вещь как смерть воспринимается нами как трагедия?

Надо просто прожить свою жизнь, исполнить то что предначертано, придет время - умереть, но не исчезнуть. Иначе чистая химия. Иначе ничего кроме удовольствий значения не имеет.

Андрей Мирошниченко, медиа-футурист, автор «Human as media. The emancipation of authorship»

О роли дефицита и избытка в медиа и не только

В презентации швейцарского футуриста Герда Леонарда (Gerd Leonhard) о будущем медиа есть замечательный слайд: кролик окружен обступающей его морковью. Надпись гласит: «Будь готов к избытку. Распространение, то есть доступ к информации, больше не будет проблемой…».

Михаил Эпштейн

Симпсихоз. Душа - госпожа и рабыня

Природе известно такое явление, как симбиоз - совместное существование организмов разных видов, их биологическая взаимозависимость. Это явление во многом остается загадкой для науки, хотя было обнаружено швейцарским ученым С. Швенденером еще в 1877 г. при изучении лишайников, которые, как выяснилось, представляют собой комплексные организмы, состоящие из водоросли и гриба. Такая же сила нерасторжимости может действовать и между людьми - на психическом, а не биологическом уровне.

Игорь Фунт

Евровидение, тверкинг и Винни-Пух

«Простаквашинское» уныние Полины Гагариной

Полина Гагарина с её интернациональной авторской бригадой (Габриэль Аларес, Иоаким Бьёрнберг, Катрина Нурберген, Леонид Гуткин, Владимир Матецкий) решили взять Евровидение-2015 непревзойдённой напевностью и ласковым образным месседжем ко всему миру, на разум и благодатность которого мы полагаемся.

Петр Щедровицкий

Социальная мечтательность

Истоки и смысл русского коммунизма

«Pyccкиe вce cклoнны вocпpинимaть тoтaлитapнo, им чyжд cкeптичecкий кpитицизм эaпaдныx людeй. Этo ecть нeдocтaтoк, npивoдящий к cмeшeнияи и пoдмeнaм, нo этo тaкжe дocтoинcтвo и yкaзyeт нa peлигиoзнyю цeлocтнocть pyccкoй дyши».
Н.А. Бердяев

Лев Симкин

Человек из наградного листа

На сайте «Подвиг народа» висят наградные листы на Симкина Семена Исааковича. Моего отца. Он сам их не так давно увидел впервые. Все четыре. Последний, 1985 года, не в счет, тогда Черненко наградил всех ветеранов орденами Отечественной войны. А остальные, те, что датированы сорок третьим, сорок четвертым и сорок пятым годами, выслушал с большим интересом. Выслушал, потому что самому читать ему трудновато, шрифт мелковат. Все же девяносто.

 

Календарь

Олег Давыдов

Колесо Екатерины

Ток страданий, текущий сквозь время

7 декабря православная церковь отмечает день памяти великомученицы Екатерины Александрийской. Эта святая считалась на Руси покровительницей свадеб и беременных женщин. В её день девушки гадали о суженом, а парни устраивали гонки на санках (и потому Екатерину называли Санницей). В общем, это был один из самых весёлых праздников в году. Однако в истории Екатерины нет ничего весёлого.

Ив Фэрбенкс

Нельсон Мандела, 1918-2013

5 декабря 2013 года в Йоханнесбурге в возрасте 95 лет скончался Нельсон Мандела. Когда он болел, Ив Фэрбенкс написала эту статью о его жизни и наследии

Достижения Нельсона Ролилахлы Манделы, первого избранного демократическим путем президента Южной Африки, поставили его в один ряд с такими людьми, как Джордж Вашингтон и Авраам Линкольн, и ввели в пантеон редких личностей, которые своей глубокой проницательностью и четким видением будущего преобразовывали целые страны. Брошенный на 27 лет за решетку белым меньшинством ЮАР, Мандела в 1990 году вышел из заточения, готовый простить своих угнетателей и применить свою власть не для мщения, а для создания новой страны, основанной на расовом примирении.

Молот ведьм. Существует ли колдовство?

5 декабря 1484 года началась охота на ведьм

5 декабря 1484 года была издана знаменитая «ведовская булла» папы Иннокентия VIII — Summis desiderantes. С этого дня святая инквизиция, до сих пор увлечённо следившая за чистотой христианской веры и соблюдением догматов, взялась за то, чтобы уничтожить всех ведьм и вообще задушить колдовство. А в 1486 году свет увидела книга «Молот ведьм». И вскоре обогнала по тиражам даже Библию.

Юлия Макарова, Мария Русакова

Попробуй, обними!

4 декабря - Всемирный день объятий

В последнее время появляется всё больше сообщений о международном движении Обнимающих — людей, которые регулярно встречаются, чтобы тепло обнять друг друга, а также проводят уличные акции: предлагают обняться прохожим. Акции «Обнимемся?» проходят в Москве, Санкт-Петербурге и других городах России.

Илья Миллер

Благодаря Годара

85 лет назад, 3 декабря 1930 года, родился великий кинорежиссёр, стоявший у истоков французской новой волны

Имя Жан-Люка Годара окутано анекдотами, как ни одно другое имя в кинематографе. И это логично — ведь и фильмы его зачастую представляют собой не что иное, как связки анекдотов и виньеток, иногда даже не скреплённые единым сюжетом.

Денис Драгунский

Революционер де Сад

2 декабря 1814 года скончался философ и писатель, от чьего имени происходит слово «садизм»

Говорят, в штурме Бастилии был виноват маркиз де Сад. Говорят, он там как раз сидел, в июле месяце 1789 года, в компании примерно десятка заключённых.

Александр Головков

Царствование несбывшихся надежд

190 лет назад, 1 декабря 1825 года, умер император Александра I, правивший Россией с 1801 по 1825 год

Александр I стал первым и последним правителем России, обходившимся без органов, охраняющих государственную безопасность методами тайного сыска. Четверть века так прожили, и государство не погибло. Кроме того, он вплотную подошёл к черте, за которой страна могла бы избавиться от рабства. А также, одержав победу над Наполеоном, возглавил коалицию европейских монархов.

Александр Головков

Зигзаги судьбы Маршала Победы

1 декабря 1896 года родился Георгий Константинович Жуков

Его заслуги перед отечеством были признаны официально и всенародно, отмечены высочайшими наградами, которых не имел никто другой. Потом эти заслуги замалчивались, оспаривались, отрицались и снова признавались полностью или частично.


 

Интервью

«Музыка Земли» нашей

Пианист Борис Березовский не перестает удивлять своих поклонников: то Прокофьева сыграет словно Шопена – нежно и лирично, то предстанет за роялем как деликатный и изысканный концертмейстер – это он-то, привыкший быть солистом. Теперь вот выступил в роли художественного руководителя фестиваля-конкурса «Музыка Земли», где объединил фольклор и классику. О концепции фестиваля и его участниках «Частному корреспонденту» рассказал сам Борис Березовский.

Александр Привалов: «Школа умерла – никто не заметил»

Покуда школой не озаботится общество, она так и будет деградировать под уверенным руководством реформаторов

Конец учебного года на короткое время поднял на первые полосы школьную тему. Мы воспользовались этим для того, чтобы побеседовать о судьбе российского образования с научным редактором журнала «Эксперт» Александром Николаевичем Приваловым. Разговор шёл о подлинных целях реформы образования, о том, какими знаниями и способностями обладают в реальности выпускники последних лет, бесправных учителях, заинтересованных и незаинтересованных родителях. А также о том, что нужно, чтобы возродить российскую среднюю школу.

Василий Голованов: «Путешествие начинается с готовности сердца отозваться»

С писателем и путешественником Василием Головановым мы поговорили о едва ли не самых важных вещах в жизни – литературе, путешествиях и изменении сознания. Исламский радикализм и математическая формула языка Платонова, анархизм и Хлебников – беседа заводила далеко.

Дик Свааб: «Мы — это наш мозг»

Всемирно известный нейробиолог о том, какие значимые открытия произошли в нейронауке в последнее время, почему сексуальную ориентацию не выбирают, куда смотреть молодым ученым и что не так с рациональностью

Плод осознанного мыслительного процесса ни в коем случае нельзя считать продуктом заведомо более высокого качества, чем неосознанный выбор. Иногда рациональное мышление мешает принять правильное решение.

«Триатлон – это новый ответ на кризис среднего возраста»

Михаил Иванов – тот самый Иванов, основатель и руководитель издательства «Манн, Иванов и Фербер». В 2014 году он продал свою долю в бизнесе и теперь живет в США, открыл новый бизнес: онлайн-библиотеку саммари на максимально полезные книги – Smart Reading.

Андрей Яхимович: «Играть спинным мозгом, развивать анти-деньги»

Беседа с Андреем Яхимовичем (группа «Цемент»), одним из тех, кто создавал не только латвийский, но и советский рок, основателем Рижского рок-клуба, мудрым контркультурщиком и настоящим рижанином – как хороший кофе с черным бальзамом с интересным собеседником в Старом городе Риги. Неожиданно, обреченно весело и парадоксально.

«Каждая собака – личность»

Интервью со специалистом по поведению собак

Антуан Наджарян — известный на всю Россию специалист по поведению собак. Когда его сравнивают с кинологами, он утверждает, что его работа — нечто совсем другое, и просит не путать. Владельцы собак недаром обращаются к Наджаряну со всей страны: то, что от творит с животными, поразительно и кажется невозможным.

«Самое большое зло, которое может быть в нашей профессии — участие в создании пропаганды»

Правила журналистов

При написании любого текста я исхожу из того, что никому не интересно мое мнение о происходящем. Читателям нужно само происходящее, моя же задача - максимально корректно отзеркалить им картинку. Безусловно, у меня есть свои личные пристрастия и политические взгляды, но я оставлю их при себе. Ведь ни один врач не сообщает вам с порога, что он - член ЛДПР.

Юрий Арабов: «Как только я найду Бога – умру, но для меня это будет счастьем»

Юрий Арабов – один из самых успешных и известных российских сценаристов. Он работает с очень разными по мировоззрению и стилистике режиссёрами. Последние работы Арабова – «Фауст» Александра Сокурова, «Юрьев день» Кирилла Серебренникова, «Полторы комнаты» Андрея Хржановского, «Чудо» Александра Прошкина, «Орда» Андрея Прошкина. Все эти фильмы были встречены критикой и зрителями с большим интересом, все стали событиями. Трудно поверить, что эти сюжеты придуманы и написаны одним человеком. Наш корреспондент поговорила с Юрием Арабовым о его детстве и Москве 60-х годов, о героях его сценариев и религиозном поиске.