Подписаться на обновления
18 январяПятница

usd цб 66.4438

eur цб 75.6330

днём
ночью

Восх.
Зах.

18+

ОбществоЭкономикаВ миреКультураМедиаТехнологииЗдоровьеЭкзотикаКнигиКорреспонденция
Литература  Кино  Музыка  Масскульт  Драматический театр  Музыкальный театр  Изобразительное искусство  В контексте  Андеграунд  Открытая библиотека 
Ксения Голубович   вторник, 28 января 2014 года, 15:45

Философ и Аристоном
Неизвестный – Акунин – Мамардашвили. Транзит


Мераб Мамардашвили. //mamardashvili.com
   увеличить размер шрифта уменьшить размер шрифта распечатать отправить ссылку добавить в избранное код для вставки в блог




Эрнст Неизвестный, читая книгу Бориса Акунина «Аристономия», заметил, что «Аристономия» во многом объясняет ему характер его старого друга, заставляет узнать в портрете Аристонома, созданном Акуниным, – именно Мераба Мамардашвили. Это брошенное вскользь высказывание, в частном переданном мне разговоре, не столь проходяще. Летучая разговорная фраза подчас улавливает куда больше, чем высиженная в одиноком письменном усилии статья или книга. Просто потому что в разговоре мы волей не волей должны совершать сильные движения, идти к собеседнику прямо, нередко выбирая интуитивно кратчайшее расстояние. Мастером разговора, кстати сказать, можно по праву считать Мамардашвили. И на сей раз в разговорном высказывании, мерцает мысль, что «аристономия», которую описывает Борис Акунин, предчувствует или предполагает такого человека, каким был Мераб Константинович. Из уст скульптора, создавшего посмертный памятник философа, это – сильное высказывание.

Но так ли это? Для нас это не вопрос о вкусовом предпочтении, а скорее вопрос о том, насколько один из ведущих писателей современной российской эпохи действительно способен сделать портрет такого человека, каким был Мераб Мамардашвили, насколько его писательское усилие может соответствовать тому понятию «аристоном», которое современный писатель сам же пытается ввести, и насколько в «аристономе», вводимом Акуниным, содержится та самая вещь, до которой он стремится дотянуться. И если это понятие движется в том же направлении, в котором жил и думал Мамардашвили, то насколько современная эпоха в России, выразителем которой является Акунин, «современна», и не является ли наше время регрессом в отношении того времени, в котором обитал Мамардашвили? Конечно, тут имеется в виду не эпоха застоя, или социализм, а как всегда – то самое «внутреннее время сознания», которое совершенно не соответствует хронологии, но в ответ себе вызывает резонансную дрожь узнавания и интереса.

Сам Мамардашвили, похоже, считал, что времена ухудшаются. По крайней мере в России. Та самая «личность», структура «внутреннего акта», о которой он столько размышлял, казалось, истощается в поколениях. В последний раз, такая структура явным образом промелькнула у нас в поколении военном. Фронтовики, несомненно, - люди, которые «узнали себя», говорит он в «Лекциях по современной философии», они как бы совершили свою собственную пересборку над пустотой и ужасом, над полным одиночеством и безумием. Именно в кровавом опыте противостояния у них возникли собственные понятия о жизни и смерти, о человеке и государстве. И именно поэтому таких людей стали рассовывать по лагерям в послевоенном СССР – идеология с ее готовыми ответами и формулировками буксует перед человеком с сильно развитым самосознанием; ее формулы не вызывают в нем никакого ответа: чем больше она формулирует, тем больше у него вопросов, а чем больше вопросов, тем быстрее начинает крушиться та реальность, которую идеология эта поставлена обслуживать. По Мамардашвили, вообще не считавшим философию жительницей книг и трактатов, а скорее неким особым силовым жизненным актом, фронтовики с их опытом оказались первым стихийным поколением философов – даже если никто их них не написал не единой философской фразы. И в этом смысле дружба Неизвестного и Мамардашвили не случайна – Эрнст Неизвестный, наряду, скажем с Сократом, был, пожалуй, одним из главных протагонистов философского театра истории, описанного Мамардашвили. Человек открыто, не задумываясь, воевавший с Хрущевым, шедший под удар и выигрывавший себя в идеологических баталиях, говоривший с властью прямо. В его удачливости, в его завидной способности гнуть свою линию и выводить все, даже конфликт с властью, в некую форму собеседования с нею же и личной победы сказывается особенно мощная, усиленная темпераментом художника структура самосознания. Структура, превышающая структуру правителя, чиновника, идеолога. Это структура бесконечного понимания силы собственного потока, силы формы завоевала для Эрнста Неизвестного весь мир. А также все поле человеческого творчества от Достоевского до Беккета, который, увидев иллюстрации Неизвестного к своему произведению, изменил собственный текст. И это Беккет, который не позволял менять ни строчки, ни ремарки.

Сравнивая Неизвестного с Прустом, Мамардашвили говорит, что посредством своих произведений каждый из них «осуществляет акт жизни в полной мере». То есть произведение равно, эквивалентно явлению полноты жизненных сил, внутреннему акту самоутверждения, акту самосозидания и самоизменения личности, подобно любви или любому другому значимому событию, скажем, военной катастрофе. Всем своим трудом Мамардашвили пишет ту «личность», для которой достоинство «важнее жизни», но именно эту личность Эрнст Неизвестный видит в самом Мамардашвили, в философе, не знавшем войны, жившем в благополучную, вегетарианскую эпоху брежневского застоя и все же сумевшем развить в себе те черты, о которых Эрнст Неизвестный не раздумывает применительно к самому себе. Друг для друга – они портреты и выражения какой-то одной идеи, художник и философ, фронтовик и одиночка, поднятый на ту же высоту волной внутреннего времени сознания. Но вот, что удивительно - если Мамардашвили узнает свою мысль в Неизвестном, то Неизвестный узнает ее в Аристономе Акунина, и лишь затем приходит снова к Мамардашвили - через много лет и кружным путем. Почему чувство философа к художнику вдруг оказывается прямее, чем ответное чувство его друга? И не является ли сам Аристоном на деле чем-то очень косвенным в отношении прямоты того, с чем старается иметь дело Философ?

***

Он мог бы ещё быть нашим современником — если бы ещё при жизни не чувствовал себя не принадлежащим ни одному из времён. Если бы не смотрел на каждое время и место извне, из точки абсолюта. Впрочем, нашему времени такой взгляд был бы только полезен. Сейчас людей с таким взглядом, похоже, нет. Их и тогда не было: Мамардашвили был такой один. И в России, и в Грузии, и в той самой Европе, которую он очень любил, у которой многому учился — и в которую не поехал жить и работать, хотя его звали. Когда его — за «невыполнение плана» — уволили из Института истории естествознания и техники, а потом лишили и кафедры во ВГИКе, его приглашали и в Милан, и в Париж... Нет, отказался, поехал в Грузию. Просто уже потому, что там он был гораздо нужнее. Свою первую лекцию на философском факультете Тбилисского университета он начал словами (его тогдашние слушатели вспоминают их до сих пор): «Я выхожу из своего одиночества к вашему сиротству и обворованности».

Начнем с того, что Мамардашвили действительно не принадлежит к тому поколению, которое воевало. Иными словами, той основы и фундамента для самостроительства личности, что были у Неизвестного, у него не было. И вот тут, удивительное дело, философ не совершает того привычного хода, который совершают многие: он не начинает ламентировать по поводу утраты «доброго старого времени», «старых людей», выстраивая свой философский дискурс на месте значимой пустоты отсутствия. Эта пустотная меланхолия является глубокой частью застойной эпохи и ее структурная связь с ироническим отрицанием всего и вся обеспечивала ту степень общепринятой несвободы, которую столь хорошо описал в свое время Славой Жижек. Жижек говорил, что ничто так не поддерживало позднюю систему коммунизма, как разделяемое всеми понимание, что «все это бред и абсурд, но внешне надо соответствовать, вы же понимаете». Никто не был системе страшнее, чем верующий в нее идиот – потому что, задавая напрямую вопросы, идиот в итоге приходит к открытым и неприятным ответам. И неожиданно для себя оказывается приблизительно там же, где и совестливый умник-диссидент – в оппозиции системе. Куда удобнее и адаптированнее были те, кто «все понимает», но совести не имеет. На доступном языке это называлось «фигой в кармане» и ни на секунду не было свойственно Мамардашвили. Поколенческая разница между ним и Эрнстом Неизвестным – не хронологична, а структурна. А именно: не зная войны, не имея опыта, который объективно задавал бы особые параметры роста личности у человека – Мамардашвили должен себе эту войну предоставить сам. Над пустотностью отсутствия прямого вызова, над политической подавленностью пост-оттепельной эпохи он должен был создать внутри себя некий эквивалент военной мобилизованности, эквивалент предельной ответственности за спасение жизни, мысли, человека, который он и называет философией. Для Мамардашвили – философия не жительница книг, повторимся, она способна быть в любом «жизненном акте», поскольку суть философии – это драма или даже «трагедия человеческой свободы». И поэтому война Мамардашвили оказывается иной, куда более сложной и тонкой, чем фактическая война 1941-1945 годов, ведшая борьбу за фактическое освобождение людей, войну против рабства, против варварского подавления одних другими. Он должен был не просто «прожить» войну – он должен был в едином акте само-сознания пережить эквивалентный ей опыт. А это – другая степень осознанности, иная степень требования к ясности и внятности формулировок, чем даже у фронтовика Неизвестного.

Осознанность эта настолько другая, что она выносит Мамардашвили из его времени, у него – столь популярного и важного для современников - удивительно мало общего с ними. Он не разделяет ни их иллюзий, ни их страстей, ни даже вкусов. Он не шестидесятник. Скажем, известны его критические замечания в отношении такой «поп-иконы» театрального мира, как театр на Таганке (сейчас явно устаревший в своей поэтике). Известна его точная критика «культового советского кино», теперь имеющего только региональное значение. От своих современников Мамардашвили отличается и настоящей образованностью – сколько бы ни любили они все «иностранное», никто из них так и не смог стать тем настоящим читателем Пруста или Джойса, каким стал Мамардашвили. Потребление культовых имен в позднем СССР шло скорее по разряду потребления брендов и осведомленности в текущей моде, - подменяя собою те материальные ценности, которые хотелось бы потреблять на самом деле. Мамардашвили в этом смысле не потреблял – он растил и осуществлял в себе ответное движение, выходя на общую арену действия мировой культуры, живя среди сил и потоков, которые порождали и Кафку, и Джойса, и Пруста.

Все эти детали - только моменты, симптомы, того главного, на что направлена моя речь о «самовыносе» Мераба Мамардашвили из своего времени – о резком порывании с границами и смысловыми очертаниями собственной эпохи, в совершении акта философии как акта радикальной свободы. Его огромная вера в философию как раз и состоит в том, что та на это способна, или даже больше: все, что проделывает с человеком именно такую штуку, и является философией. Все, что поднимает человека над самим собой как над заранее устаревшим материалом – и есть философия. Это невероятный опыт, его забыть невозможно. И эта мощная структурная подвижка, эта личность, которую человек может развить на месте своих клишированных структур, – и есть то, чем профессионально занимался Мамардашвили. Улавливая присутствие Философии в самых ярких и мощных фигурах всех эпох, «разнюхивая» Философию, простукивая ее в текстах и произведениях, он постоянно занимался поиском той точки, того подлинно живого места, где до сих пор бьется и пульсирует живая «сверхчеловеческая» мысль, подумать которую вместе с автором до сих пор невероятное счастье. До сих пор – опыт максимального освобождения. Сколько бы времени не прошло, сколько бы поколений не сменилось эта мысль по качеству всегда одна и та же. Философия дарует бессмертие. А бессмертие – это живая дивная жизнь. И соответственно времени не имеет.

Строгого философского вкуса Мамардашвили не избежит одно простое различие – речь не идет о том, что, читая нечто талантливое и зная, что мы читаем нечто невероятно талантливое, где живет «бессмертие», мы тем самым­ обретаем структуру таланта, «личности», бессмертия внутри себя. Что, внешним образом понимая фразы Пруста или Достоевского, мы тем самым получаем в полное владение их смысл. Книги в этом смысле – ничто. Заимствовать ничего не получится, научить ничему не возможно. «Что-то» уже на полпути должно произойти с человеком, чтобы он сумел по-настоящему вступать в резонанс с тем, что читает. Читатель для Мамардашвили – это активная субстанция, а не пассивная задолженность. И чтение – это не процесс обучения и образования, а процесс движения самопознания, который усиливается читаемым как подходящим и мощным инструментарием. Анализируя себя с помощью Пруста или Джойса, мы усиливаем анализ, усиливаем себя, но «мы» уже там должны быть.

Наивной интеллигенции 19 века Мамардашвили в качестве основной ошибки предъявляет именно то, что она вполне искренне считала, что если окружить обычного человека хорошими вещами, хорошей музыкой, книгами, он тем самым станет хорошим. Тоталитарной экстенсией такого наивного сельского благодушия были развешанные по всему СССР лозунги и плакаты с агитацией «за все хорошее против всего плохого», а также исполнение Шуберта в коровниках и просветительских лекций в деревнях. Истина в том, что пока в человеке не вызреет внутренний «эквивалент» (словами Пруста) того самого хорошего, что ему пытаются внушить, его невозможно будет ничему обучить. Такое вызревание внутреннего эквивалента тому, что все и так знают, да мало кто может, традиционно называется «вторым рождением», или - по Платону в цитации Мамардашвили - «вторым плаванием». И именно этой способностью человека к трансформации, инициации, возрождению и занимается «философия». Родившись заново, человек становится личностью, именем, существом, «сверх-человеком» в философском, а не вульгарном смысле слова. Но это рождение, по сути, таинственно, оно случается – и с отдельным человеком, и с целой нацией, - но его невозможно устроить никакой образовательной программой. Да, лишь оно одно и делает человека человеком, лишь оно одно сообщает ему нерушимое достоинство и силу, которую не отнять, но обзавестись им как домашним животным невозможно. А что если этого нет?

***

А если этого нет, то тут-то как раз и возникает тема «многих», о которых говорили еще греческие философы. А в нашем изводе тема «массового» сознания – одна из главнейших тем для Мамардашвили, в отношении которой он - тончайший аналитик и созерцатель. Мамардашвили говорит о целых «фабриках» идей настолько открыто и сильно, настолько не позволяя себе увязнуть в дурновкусии обидчивой «мстительности» и претензий к скудному времени собственной эпохи, он настолько точен как в отношении уже устаревшего и позднего СССР, так и постмодерной поствоенной Европы, что внезапно оказывается глубоким и внятным аналитиком той самой ситуации, которую мы так хорошо осознаем сегодня. Это ситуация медиа-террора, политтехнологий и манипуляций общественным сознанием, которую мы пока анализируем на куда менее широком и полновесном языке. Мераб Мамардашвили вышел из своего времени и потому быть может, уже настало время прочесть его: именно у него, возможно, нам следует искать ключи к осознанию самих себя. То, что хронологически нам предшествует, повторю я, не обязательно нами прожито. И наше плутание сегодня – это, быть может, и есть следствие не проживаемости и не пережитости того опыта, который уже давно прожит и пережит Философом. На более вульгарном языке это звучит так: мы не извлекаем уроков из своей истории. Представляется, что сейчас Борис Акунин как раз и занят проектом «Истории России» как такими уроками истории, спеша успеть их извлечь прежде прихода правительственных циркуляров по обязательной школьной программе. «Аристономия» в этом смысле, конечно же, подготовительная книга, как бы камертон к последующему. Роман идей – столь важный для России, что даже сама революция может прочитываться в его свете, – это некий слепок с характера русского самознания. Ведь особую действенность русской революции многие философы выводят из популярности этого жанра в русском 19 веке.

***

Борис Акунин с этого и начинает. Сюжетное действие романа начинается в маленькой комнатке опального университетского профессора, некогда поддержавшего студенческий бунт в университете. У профессора день рождения – он, как водится, харкает кровью, болея той самой характерной болезнью 19 века, которая объединила наиболее романтических и отверженных его персонажей: бунтарей, бедняков, проституток и художников. Туберкулез. Борис Акунин – тонкий стилизатор, он собирает все значимые клише эпохи, всю нашу «репрезентацию» того времени для того, чтобы поиграть с нашим сознанием и повторно произвести в нем тот силовой акт, который во внешней истории страны и получил имя «русской революции». Из всей этой «масс-поэтики», демонстрируемой перед нами умелым стилистом, и предстоит, наконец, рвануть энергии, пойти разряду насилия, мы должны, наконец, увидеть наглядно, как оно сработало, чтобы извлечь урок и вовремя остановиться. И если в учении Фрейда есть ключевая тема «первосцены», «полового акта» родителей, подсмотренном или воображенном ребенком и травматичном для него (ибо это сцена считывается ребенком как акт насилия), то и здесь Акунин пытается восстановить ту внутреннюю родительскую первосцену русской истории, которая потом разразилась кровавым спектаклем на глазах у всего человечества. Мы входим в «спальню» отцов и матерей нашей истории.

Акунинский отец – это умирающий Интеллигент. Его фигура прочитывается многообразно – и как кризис индивидуальных попыток что-то исправить, и как невозможность изменения мира к лучшему в рамках индивидуального сознания, и как недостоинство мира, не признавшего голос одинокого человека, к нему взывающего. И над этим образом «жертвы» витает общая «вина» и грядущее «насилие».

На день рождения к бывшему профессору Марку Клобукову (интересен «монашеский» выбор фамилии, здесь ход по Достоевскому – намек на духовное и идеальное существо героя) собираются его ученики – те самые, которых когда-то он поддержал. И эти ученики представляют собою как бы разные позиции разорванного сознания всего общества. Один – промышленник, сторонник жестких действий против правительства, поскольку правительство не достаточно жестко действует против народа и агитаторов. Второй – адвокат, и он настроен против правительства, но потому, что оно, наоборот, слишком «жестко» действует против «народа» и «революционеров» (потом этот адвокат как раз и станет во главе февральской революции). Тут же представлены и две другие полярности. К Марку Клобукову приходит его старый друг – тот, который в свое время занял ровно противоположную позицию и выступил с нею так же открыто, как и Марк, - против студенческого бунта, предвещающего в будущем, по его мнению, не что иное, как кровавую резню. Смута, поддержанная взрослыми в юных умах сейчас, став нормой целого поколения, потом вырастет в ужас, который и предсказать нельзя. Этот коллега-оппонент Марка Клобукова тоже стал жертвой системы. Поскольку он выступил против молчаливой поддержки, оказанной бунтующим студентам, то вынужден был уйти из университета. Вторая сила русского общества, «либеральная фронда», не имея государственных полномочий, способна затравить отступников подчас не хуже слуг государства. Старый друг Марка бедствовал, впал в безвестность, пока волей случая опять не оказался наверху, в самом эпицентре событий – став членом того самого правительства, которое отчаянно пытается спасти тонущий корабль российской империи. Объясняя свою позицию, он говорит, что пытается спасти хоть что-то из того, «что есть», и пришел, наконец, поговорить со своим старым другом, которому безответно писал все эти годы.

Именно этому человеку противостоит другая, очень немногословная полярность - уходящий от слежки большевик-подпольщик, тоже ученик Клобукова. Этот говорит мало, хитро, выбирая момент и все время пользуясь квази-простонародными конструкциями, как, собственно, и говорят типичные большевики в фильмах и книгах о них. Перед нами, казалось бы, тип не сберегающего, а полностью разрушающего сознания. Однако интересно, что игнорируя размышления промышленника и адвоката, большевик вторит, то юродствуя, то скрыто агрессивно, именно государственнику. Его позиция – не в тезисах, а в типе реакции. И этот тип говорит о жесткой мобилизованности личности и желании мобилизовать все окружающее пространство. Он явно сторонник жестких мер, но не в духе промышленника, желающего сохранить элиты и подчинить население. Как будет сказано в дальнейшем – это новый тип государства, которое жестко и насильственно будет ковать новых людей из того человеческого материала, который есть. В данном случае из «беднейших русских». Потому что со «старыми и богатыми русскими» ничего не построишь. Перед нами интеллигенция, отказывающаяся уже полностью от «индивидуального» типа сознания (недаром эта простонародная речь), интеллигенция, в чем-то близкая по мысли «промышленникам», но удаленная от них в одном принципиальном вопросе: промышленник хочет ввести жесткость в отношении масс, чтобы дать свободу творческим элитам, цивилизаторам (некий интеллектуально-фашистский вариант). А большевик хочет убрать элиты и в кровавой бане войны вынуть из народа не общество, а хорошо функционирующий механизм, производящий сам свое светлое цивилизованное будущее, как электричество. По довольно точно намеченной Акуниным карте Сознания видно, по каким точка сходятся и расходятся Адвокат и Промышленник, Большевик и Чиновник.

Есть еще последний персонаж этого вечера это – Христианин, который предчувствует общий ужас и покрывает его цельностью религиозного видения, выводя грядущее насилие как кару и испытание из современного положения дел. Этому типу соответствует полярность самого Умирающего хозяина, Больного Отца, который никак не оглашает своей позиции, именно в силу того, что его «тихая» идеология уклоняется от включения на полную громкость. После всех своих приключений Марк Клобуков (еще раз акцентируем именно церковный, монашеский звук фамилии) становится сторонником теории «Малых дел». Он возится с какими-то мелкими людьми и с их огромными (в масштабах маленького человека в российской империи) проблемами, и как выясняет его сын, Антон, не считает свои усилия чем-то подготовительным к Большому делу. Наоборот, он считает именно эти малые усилия тем самым Большим делом, которое и нужно делать. Перед нами – совершенно ускользающий от нашего видения Отдельный Человек, находящийся перед лицом ускользающего от нашей веры Единого Бога, и в любом случае перед нами – вся сцена русского сознания, как есть, как ее можно проследить по русско-советской литературе. Других ходов нет – максимальное число оппозиций «покрыто». И их достаточно, чтобы привести в движение Большую Общественную Машину под именем Революция в России.

***

Акунин – исследователь и аналитик. Читатель – а именно на общеначитанного читателя и рассчитана эта книга – узнает в проработке каждой позиции тот тип литературы, что ей соответствует. Большевики с их внутренними конфликтами и дилеммами будут сделаны по лекалу советских романов от Фадеева до Бабеля (кстати, буйством Первой Конной и кончается роман). «Либералы» - по тем лекалам, по которым описываются они в советско-русской, но и эмигрантской прозе тоже, ибо их деятельность в февральскую революцию будет подаваться одновременно и в карикатурном (почти диккенсовском) ключе, и в ключе положительном, героичном. Белое движение – явно берется почти полностью из Булгакова с его «Бегом» и «Днями Турбиных», но также и из Василия Аксенова с его «Островом Крым». Безусловно, впечатляет то огромное количество русско-советской ткани, что пошло на выделку этой, в общем-то, небольшой книги.

Кроме основных протагонистов Акуниным даются еще и иные типы «народного» сознания, которые то вторят, то противоречат друг другу, но в целом укладываются в рамки намеченных категорий. Интересно, как похожи взгляды профессионального шпика из царской охранки и большевика, или как, например, показывается тот тип сознания, который легко проскальзывает незамеченным из старого мира в новый, и, кажется, вскоре победит уже и «старого большевика» - тип сознания «карьериста», умеющего легко просчитать нужды «начальства». Этот тип сознания представлен в образе незаконного сына, обученного охранкой, но не имеющего никакой личной страсти и позиции, кроме выживания. Этот «сынок» – пойдет явно дальше своих «больших папаш», прямиком двинет в следующую эпоху, он и будет тем самым «новым» человеком, которому в этом новом веке жить да жить. Его характерная фамилия, объединяющая мат и государственный символ – Бляхин. И его «бастардное» происхождение отражено прежде всего в постоянной смене отчеств, смотря по тому, какому начальству он служит. Сначала – Бляхин действительно незаконный сын агента охранки, затем – он бросает отца ради его начальника и тут же берет себе отчество начальника, служа Временному правительству, а затем перейдет к следующему «отцу» - тому самому большевику, с которым мы встретились в «первосцене». Можно предположить, что Бляхин таким образом пройдет по «всем отцам», по всем направлениям «сознания», подобно какому-то блуждающему пустотному центру, неспособному к заполнению.

Этому «сыну» противостоит другой «сын», собственно законный сын «интеллигенции», - сын умирающего профессора, Марка Клобукова, Антон. Именно Антон был свидетелем, участником и наследником первосцены свидания всех «отцов» русской революции. Он – главный герой романа и он же, скорее всего, – автор рассуждения об Аристономе, которым перемежается действие.

Ибо самое начало романа – это вовсе не рассказ о дне рождения, а первая из глав трактата об Аристономе, трактата о наилучшем человеке, который явно носит в себе правильный и наилучший тип самосознания. Это сознание, которое умеет соединять в себе «полярности», по сути, знает ту «золотую середину» личного усилия, о которой говорили и греки. Это сознание, для которого «достоинство важнее смерти» и т.д. – я не буду углубляться в перечисление черт. Весь роман построен как перемежение глав трактата и романа, следующих хронологии жизни главного персонажа: от памятного вечера на дне рождения через революции и гражданскую войну. И очевидно, что главы трактата как бы внутренне комментируют действие, служа то контрапунктом к нему, то поддержкой.

Однако присмотримся к Антону. Мы увидим странное совпадение законного сына с «незаконным». Антон тоже постоянно мигрирует между разными идеологиями и сознаниями. Он то присоединяется к одной, то к другой части драмы, которую «приемные отцы» разрывают между собою. В февральскую революцию – его «отцом-покровителем» становится «адвокат», у которого Антон работает. В Октябрьскую – когда Антона преследуют как интеллигента – им становится «промышленник», один из родоначальников Белого движения, с которым потом Антон окажется в Крыму. Но будет у него и своя связь с «приемным отцом-большевиком», который спасет его от расстрела в Красном Петрограде, а потом «обратит» в свою веру в Крыму и продержит в Первой Конной до тех пор, пока Антон не увидит ее буйства в еврейском местечке, а затем не станет свидетелем последующей казни красноармейцев. В отличие от незаконного сына Бляхина любое метание и переход Антона из лагеря в лагерь, трансмиссия между полярностями сознания, диктуется его отвращением перед насилием - конкретным убийством конкретных людей – будь то Белый террор или Красный. Однако сходство обоих «сыновей» истории в том, что оба представляют собой некий внеидеологический «нуль». Будучи таким «нулем», Клобуков приходит к идее, близкой к идее его родного отца, отца всех его «отцов», о необходимости просто пережидать варварство и нести малый свет «цивилизации» в обезумевшей стране. А Бляхин – к необходимости всегда держаться «верхнего», побеждающего, навязывающего свою волю элемента - то есть того самого «варварства» и чистого насилия, из которого он умеет извлекать для себя пользу. Очень важно: незаконный сын истории Бляхин не убийца, прямое насилие ему чуждо не менее, чем Антону, просто в отличие от Антона, он следует за тем, кто сильнее, кто больше способен к террору, в фарватере пробойной силы, которая затем поставляет ему материальные блага. Ибо польза, которую извлекает Бляхин из насилия, вполне «цивилизованная» - это хорошая еда, хорошие вещи, гарантированность выживания и хорошего устройства в жизни.

Это, кстати сказать, вводит «цивилизацию» и «цивилизованность» в очень старую апорию – насколько цивилизация сама связана с варварством, насколько она сама нуждается в варварстве, чтобы выживать, и насколько те, кто отказываются выживать, «цивилизованы»? Может быть некая доля «буйства» совершенно необходима для того, чтобы сохранять то самое человеческое достоинство, о котором идет речь. И в этом смысле страшное буйство бойцов Первой Конной, быть может, - последнее проявление чудовищного, но еще природного начала перед приходом уже совсем железных и «системно-тоталитарных» цивилизаторов. Но разбирать апории понятия цивилизации/варварства – не в наших задачах, по крайней мере не в связи с текстом Бориса Акунина. Заметим только, что в связи с этим, для Мераба Мамардашвили «цивилизация», основа которой «демократия», держится прежде всего волей людей, готовых бороться за нее. Для Мамардашвили цивилизация – это процесс высвобождения сил, а не подавления их, она связана с самоутверждением, с заявлением права на свой голос, и в этом смысле очень не похожа на Антона Клобукова в его изначальной подавленности и странной безгласности, природу которой мы попытаемся сейчас установить. Посему вернемся к Аристоному – присмотримся к самой этой концепции.

***

Повторим: если главной чертой Аристонома, является то, что личное достоинство для него дороже жизни, то Анти-Аристоном есть тот, для кого это жизнь дороже чего угодно. В этом отношении вся книга Аристономия собирается вспять к еще одной и не очень понятой книге Акунина «Писатель и самоубийство», где автор разбирает человеческую способность убивать самого себя, лишать себя жизни и не самосохраняться. Стоит отметить, что отец главного героя «Аристономии» после дня своего рождения пьет яд, за ним – из любви к нему – следует и мать. Так Антон становится сиротой, безотцовщиной. И, по сути, весь путь Антона, путь к Отцу, это путь осознания права на самоубийство, на прекращение выживания. Сирота способен на это. Незаконный сын – никогда. Но сирота или бастард, при всем радикальном различии, оба находятся в одном положении: они застают себя в ситуации «без Бога», ситуации «без Отца», а это и есть, в конечном счете, то, что определяет и право человека на самоубийство. Великий апологет человеческого разума Иммануил Кант (которого так любит Борис Акунин), опровергший все доказательства бытия Божия, только чтобы, словами Воланда, поставить на их место свое собственное, именно в вопросе о самоубийстве не мог установить запретительного действия морального императива. Именно здесь Кант не мог доказать отсутствие права у человека убить себя, ибо, убивая себя, тот не нарушает никакого контракта с обществом и, с точки зрения морали разума, ускользает от осуждения и запрета.

А чему, как не носительницей «разума» является - так и назвавшая себя по этой человеческой способности – «интеллигенция», intelligence?

Кантовские апории самоубийства чудятся за всей акунинской революционной сценой, и разные полярности разорванного сознания выглядят как борьба такого рода доводов и аргументов, где каждый будет смертью для каждого, где каждый выявляет слабое место у каждого, и в итоге становится для него смертельным. Адвокат, политик, большевик-моралист, промышленник-деятель. По сути, это разные функции одного сознания, где разные выборы человека в состоянии «без Бога» или «без отца», подрывают один другой, и самоуничтожаются в революционном взрыве. Они не могут сойтись вместе, чтобы не взорваться и не самоуничтожиться в точке схождения. И в этом смысле два центральных персонажа, Клобуков и Бляхин, два варианта точки схождения противоположностей представляют собой чрезвычайно скудный последний островок, остающийся человеку в таких условиях: выживание или смерть. Лучший человек – самоубивается, худший остается в живых, либо по подлости (Бляхин), либо ради памяти умерших (Клобуков). Но в обоих этих «последних случаях» - перед нами «выжившие». И наша «цивилизация» с тех пор может считаться цивилизацией «выживших», ибо все «лучшие» в ней всегда уже умерли. Но цивилизация ли это?

Если в книге «Аристономия» типы и категории лучших людей подробнейше классифицируются, то в книге «Писатель и самоубийство» точно так же подробнейше классифицируются типы самоубийц. Писатель объявляется там просто наиболее чутким выразителем этого главного человеческого выбора – чистого права человеческой свободы. Аристоном и самоубийца это оборотные стороны друг друга. И значит финальное состояние, внутренний акт свободы, оказывается непроницаем для человека: он совпадает с самоуничтожением. Внутри той золотой середины, о которой говорит Акунин, царит «пустота»... Она царит там потому, что высшим актом деятельности аристономического сознания является прекращение этой деятельности, высшим актом свободы является высший акт насилия, а пораженное насилием, сознание уже не мыслит, оно вырублено, потушено, завершено.

И именно поэтому, когда мы читаем про Аристонома и автор описывает то, каким должен был бы быть лучший человек, то сквозь все маски и имена (Сократ, например), этот Аристоном нам показан быть не может. Антон Клобуков, чью фамилию вечно перевирают, подслеповатый молодой человек в очках, вряд ли сам сойдет за Аристонома. Клоубков смутен, он «клубится», и даже профессия, случайно нашедшая его (ибо он ко всему прочему классический недоучившийся студент), новая профессия двадцатого века – анестезиолог - представляет собой возможность отключить страдание путем убирания боли в беспамятство. Как и самоубийство, процесс спасения минует нашу осознанную волю, его, этот процесс, мы не можем узнать, это некий «акт», который мы не можем отследить. В центре нового сознания застревает туманное слово «цивилизация» и за ним – пустота. В этот центр мы попасть не можем, мы можем только описывать его по краям, а за краями его все продолжают биться варварские полярности, в которых «человек-я», «центр» либо выживает, либо свертывается до точки ничто. Антон Клобуков – это по сути человек, живущий в состоянии заглушенной боли. И это состояние для него и есть состояние жизни, а вернее «выживания». Если боль будет обнажена, то следующий ход – самоубиться самому, то есть, наконец, стать Человеком, ибо Настоящий Человек всегда уже мертв. Разница между Бляхиным и Антоном не в том, что один живет, а другой выживает, а в том, что один знает о боли, стоящей за решением выживать, а другой – наивно лишен этого знания. У него природная анастезия.

Стилизатор и аналитик Борис Акунин застывает на пороге двадцатого века. Двадцатый век для него – немота, пустота, скудный выбор, лагерный опыт, от которого он бежит в век девятнадцатый. Эраст Фандорин – его любимый герой с невообразимой антикварной вокабулой вместо имени – это не человек с дилеммой умереть, либо выжить. Это герой стилизованный, но наделенный всеми чертами обаятельной личности, способной на акты утверждения себя. И он не самоубийца. В двадцатом веке Акунин не может дать портрета человека, потому что в центре человеческого существа у него – мгла, насилие, стирающее любые черты, приятные и характерные. Там нет жизни, нет и не может быть ее «актов», И если главное, по словам Мамардашвили, чем занимается философия, – это различение между живым и мертвым, между тем, что подумал ты сам, и тем, что в готовой форме подумали за тебя, то текст Акунина этим принципиально не занимается, он занимается мыслями, которые уже были многократно подуманы за тебя, и давно успели стать «коллективными» «идеологическими» телами. И потому как раз живого героя Акунин и не может дать.

Вместо жизни, в конце каждой главы трактата об Аристономе - таинственная фотография. Она служит переходным модулем между трактатом и повествованием, это как бы суммарная запись того, о чем будет рассказано вслед за трактатной главой. Все фотографии делает Антон, а рассматриваем их мы – как фотографии из давнишнего семейного архива.

Здесь Акунин опять довольно тонок. Он не только подмечает характерную для массового бессознательного любовь к старым фотографиям, которые вдруг обретают некую теплую живую жизнь, даруемую нашей ностальгией. С помощью этой ностальгии Акунин еще и подменяет героя. Наша «бессознательная ностальгия по утраченному» вливается на место отсутствующего героя, подставляя фотографии других людей на место живых чувств и мыслей. О связи фотографии и насилия, фотографии и «пустынности» хорошо писал еще Вальтер Беньямин, первый и важнейший теоретик нового массового общества и его типа самотиражирования и новой меланхолии, связанной с так называемой «исчезающей аурой» старого мира. Отсутствующий герой, умерший автор, ностальгия, меланхолия, память о какой-то утрате, то есть пустота внутри нас – вот о чем на самом деле роман.

***

Мамардашвили и Пятигорский любили играть в домино собственного изобретения, которое называли «домино осознания». Правила были просты: каждый игрок держал свои фишки тыльной стороной к себе и игровой - к оппоненту. Что у тебя на руках и как ходить надо было решать на основании мимики соперника. Выигрывал неизменно Пятигорский, видевший свои фишки, отраженные в очках Мамардашвили.

И в этой точке, на наш взгляд происходит неожиданная встреча – встреча Бориса Акунина и Мераба Мамардашвили. Потому что Мамардашвили оказывается способным на то, на что не способен Акунин. Философ находит в себе силы не только констатировать некий процесс, но и создать отличный инструмент по его вскрытию. Прежде всего, Мамардашвили дает пустоте ее собственное имя: он называет ее состоянием «массового человека». Ведь русская революция и есть выбитое из сословных ячеек общество, главными скрепами которого становятся идеологемы. Неважно, какие это скрепы – либо та, что «если не будет богатых, не будет и бедных» или та, что «чем быстрее богатые обогатятся, тем быстрее они обогатят других». Идеология – это то, что обслуживает определенный тип общественных отношений, тип уклада, оправдывает его, а не задается вопросом об уникальности человеческого опыта и о том, почему существующие отношения в обществе не могут быть другими. Главной чертой двадцатого века Мамардашвили называет именно возникновение «идеологических государств». И по сути, все те персонажи, что «тайно вечеряли» на последнем дне рождении Самоубийцы, являются носителями разных видов идеологического сознания, и в основе своей все они - такие же самоубийцы и убийцы друг друга. Идеология, Убийство и Самоубийство – вещи близко связанные.

Самое страшное – цитирует Мамардашвили Фолкнера – это когда человек не знает своего истинного положения. В своей бедности и неприкаянности, в своем сложном положении в рамках СССР Мераб Мамардашвили вполне мог бы ощущать себя именно в такой ложной ситуации. И однако, в России и на русском языке – не было и нет более «дающего места» философа, чем он. Более открытого, разговорного, прямого и великодушного. Настолько «живого». Откуда, казалось бы, по какому праву? «Кто я такой?» спрашивает и сам Мамардашвили и сам же отвечает: «Да сын советского полковника». Но из этих, из таких вот, из тех, кто внутренне «пуст» или наполнен идеологическим бредом, и должно, говорит он, рождаться что-то, если может родиться.

Мамардашвили вскрывает немоту массового человека как будто в руках его какой-то особенно хитрый щвейцарский нож со множеством лезвий, штопоров, отверток. Он подвергает его серьезной операции, потому что глубоко уверен: «мы» только в начале какого-то нового пути человечества, и этот путь, по его мнению, открывается именно эпохой начала двадцатого века, некой главной первосценой основных открытий – и в физике, и в биологии, и в политике. А также первосценой страшного насилия, взрыва старого мира, Первой мировой войной. Мамардашвили, по сути, руководствуется теми же датами и сценами, которыми и Борис Акунин: рубежом 19-20 веков. Философ прямо говорит, что время событийности, время истории отличается от хронологии, и глубинно мы и правда живем там, в тех 1904 -1914, когда максимально определились главнейшие черты новой эпохи. Только... Мамардашвили делает совсем иной вывод из этого, чем Акунин: в отличие от большинства он НЕ начинает логически неизбежного движения в сторону массовости и идеологии. По Мамардашвили, «человек» всегда еще только впереди. Выбитый из всего традиционного и привычного, этот человек впервые, может быть, имеет шанс на действительную свободу. Он осуществляет ее, выбирая не просто «выживание», а «жизнь», не просто «личное достоинство» индивидуалиста, а акт полноты осуществления себя, где личное достоинство – лишь одна из черт, неотъемлемых, но не последних и не ограничивающих дальнейшее движение человека к более универсальному образу и подобию, к сверх-человеку, то есть к принципиально Живому существу. Мамардашвили всерьез ставит вопрос, как возможно жить в двадцатом веке, а не выживать. И это вопрос философский. И именно на него был призван ответить весь век, в каждом своем поколении.

Борис Акунин пишет в мире, где не было Эрнста Неизвестного, где не было «фронтовиков», не было Мамардашвили, Тарковского, Мандельштама, Пастернака, Рахманинова, Сахарова, не было тех, кто совершил «философский акт», породил в себе личность, кто не пошел на загнанные метания внутри «скудного выбора»: выжить или достоинство сохранить. Для кого «самоубийство» не является дилеммой. А дилеммой является «выбор живого», «новое благородство» (как называл это Пастернак), «классическое мужество в неклассическую эпоху» (как называл это Мамардашвили), и для кого достоинство есть черта всего сущего от камня и ручья до человека. И в этом смысле преодолеваются апории идеологического сознания, в этом смысле делается следующий шаг вперед к сотворению в себе именно личности, которая не позволит себе думать подсунутые мысли, читать набрякшие клише, глотать пустоту, не спрашивая, каким образом «я должен изменить свою жизнь». Это куда более интересное «общество», чем может прописать идеология, куда более живые герои и человеческие «завязи», и оно есть и безусловно бытийствует в недрах общества массового, в его скрытых глубинах, иногда выходя на поверхность удивительными произведениями, текстами, поступками. То, что современная эпоха не способна их нащупать на уровне культуры, говорит об откате времени и его застывании в пустоте, которая все никак не может зацвести, сделать следующий шаг. И я здесь говорю не только о Борисе Акунине – нет. «Идеологичность» главная черта писателей нынешней эпохи от Захара Прилепина и Виктора Пелевина до Владимира Сорокина и Павла Пеперштейна, каждый из них, по сути, хочет играть все время с какими-то коллективными сущностями, репрезентируемыми героями, похожими на трафаретные изображения самих себя. И – ничего живого. Только мертвое. А в лучшем случае – готовое погибнуть.

***

Литературы слишком мало. Это хорошая фраза. И как всякую хорошую фразу, Мамардашвили предложил бы ее выслушать серьезнее, чем просто как стилевой тизер. Литературы слишком мало. Об этом, казалось бы, говорит и Акунин, называя себя всего лишь беллетристом. Но, похоже, именно эту позицию беллетриста писатель абсолютизирует как основную для истории государства Российского. Неожиданно в случае Акунина позиция невинного беллетриста вдруг разрастается до статуса идеологемы. Как так? Акунин – главный певец эпохи и по сути основной и самый тонкий ее идеолог.

А почему бы и нет? Как мы знаем по «Аристономии» – занимать одну из позиций в рамках конфликта разорванного идеологией сознания (например, поддерживать Протест против Власти) еще не значит выходить за рамки порождающей его структуры. И если, согласно той же «Аристономии», самое страшное, что могло с нами в России случиться, это - двадцатый век, то сохранение паритета «первосцены», то есть собранности всех частей сознания в небольшой профессорской комнатке на последнем дне рождения самоубийцы – это и есть та еще последняя зона безопасности, которую нам может гарантировать История. Это пространство еще ментальное, еще «до всего» существующее, пространство, где идеи еще не убивают своих носителей, пространство, где мы все еще не родились. Если все останется подвешенным, если мы поймем, что все части и идеологемы – это по сути одно и то же сознание, и ни одна не лучше другой, мы имеем шанс выжить, не быть убитыми в самоубийственной бойне. Вместе с Акуниным мы отступаем от двадцатого века, как люди в хорошем платье и ботинках отступают на морском побережье от накатывающей волны. Мы отступаем от двадцатого века, и в этом отступлении и есть суть современной эпохи. На фоне всех умерших, мы хотели бы выжить. Пройдя полный круг, мы хотели бы вернуться в точку безопасности, которая гарантирована нам именно тем, что все уже случилось, все уже было – и было с другими, мы – выжили, мы – на историческом отдыхе. Собирая воедино «части противоречий», мы как раз и чувствуем себя в позиции Аристонома, то есть Лучшего (или оставшегося в живых по закону Хэппи Энда). Аристоном – это тот, кто знает, что любой выбор – опасен, что он - лишь одна из полярностей, кто умеет управлять этими полярностями, чтобы они не разорвали мир на части. Аристоном, по сути, это «эффективный менеджер», «креативный продюсер», «политтехнолог». Это значимая пустота массового Правителя. Это новый Идеолог, чья главная и финальная идеологема состоит в том, что выбора просто не существует, есть только разнообразие «стилей». Такое запаралеливание современности со временем «перед революцией» и есть самый «внеидеологический» ход современной идеологии, прописывающей некий «ретро-ход» всем нашим начинаниям и обещающий зону безопасности от «террора и насилия» лишь в случае сохранения полной недвижимости, мертвой точки во времени, то есть в случае отказа от современности. Надо жить как если бы ты уже умер (вот суть русского пост-модерна). «Аристономия» - акунинская наука о лучших, по сути, есть состояние отдыхающих человеческих единиц пост-исторической эпохи. И вот на это согласились ВСЕ – чиновники, креативщики, работяги, интеллигенты, бюджетники, профессора.

Двадцатый век в этом смысле для нас тревожен. Он требует личного выбора, он требует сопротивления, он требует «войны» даже в акте одиночного сознания. У двадцатого века совсем другие лица и живут они далеко не в «Аристономии». И мы можем предположить, что двадцатый век опережает нас, потому что требует от нас быть живыми и очень много работать. Современность, по словам Мамардашвили, это всегда то, что ввергает нас в некий стопор, в неловкость, даже в «тягомотину», потому что для того, чтобы «понять», нам оказывается необходимым что-то сделать с собой. То, что не требует от нас ничего с собой сделать, не является современным.

***

Если приглядеться к литературе Бориса Акунина, к его писательскому приему, то можно заметить: создавая романы с использованием 19 века, но не слишком богатые бытовыми подробностями и деталями, чтобы действительно погрузить читателя в «материал», Акунин-беллетрист на деле предлагает несколько иной продукт, чем обычно считается. Он не создает детективы «в духе 19 века», он продает «определенную структуру чтения». Беллетристика 19 века – это легкое досуговое чтение на бульваре, в меру интересное, но не настолько, чтобы не поднять глаза от книги и не проследить вон за той барышней, что прошла в сопровождении брата куда-то выше к Никитской. «Бульварные романы» помогают поддерживать себя в приятном расположении духа, поговорить со случайным собеседником своего круга, легко коснувшись в разговоре прочитанного. Эти книги – естественные коммуниканты светской жизни. Спутники людей, обладающих временем, досугом и безопасностью. И вот именно такой режим чтения, а не сам бульварный роман и не тип реконструкции эпохи 19 века, Борис Акунин и предлагает потребителю.

Конечно, читатель Акунина не сидит на бульваре. Он чаще всего движется в поезде, или в самолете, лежит в больнице или стоит в пробке. Это – массовый человек современной поры, у которого нет времени ни на что. Уникальное торговое предложение Акунина – это новая «айдентика», это воображение себя тем «другим» читателем, которым ты не являешься, но которым приятно себя почувствовать. Это как бы торговля легким «кибер-костюмом», «оболочкой», которая дает «забвение» и более того - дает человеку массового мира, тому самому, выбитому из ячеек и традиций, наскоро скрепляемому разнообразными скрепами и скрепками, некие корни или псевдо корни в истории.

Бабушкой такого человека не была фрезеровщица Марья Петровна на заводе Уралмаш, а дедушка его не погиб безвестно на Второй мировой или в мордовском лагере или просто не умер в каком-нибудь небольшом рабочем городке. Нет-нет, теперь он – читатель Акунина, он – Аристоном. Этот человек хочет быть элитой, хочет быть новым игроком в истории, но при этом игроком с гарантиями. Именно этот прием в жизни интуитивно применяют новые русские, приобретая «антиквариат» - заимствуя из чужого мира свою новую айдентику. Кто бывал в семьях с родовой старой мебелью, знает, что она, как и всякая мебель, уже немножко рухлядь: этой мебелью пользовались в истории. А вот новенький отреставрированный антиквариат – другое дело, он никогда не портит вида. Сделанные под 19 век тома Акунина – отличный штрих к интерьеру. Это и есть «Аристономия» - присвоение себе статуса лучшего человека потому, что уже никого не осталось в живых.

Как сказала, одна довольно прямолинейная эмигрантка: «Я почти не встречала таких русских барышень, среди приезжающих в Америку, которые бы ни разыгрывали из себя графинь в изгнании и не рассказывали бы всем, «как там все ужасно»», словно у них за плечами Гражданская война и по следу идут красные комиссары». Вот уже которое российское поколение идет на розыгрыш этой давней истории, ее идеологического театра, ее «трагических» жестов. Меняются актеры, но «первая эмиграция» повторяется как по нотам – ностальгия по России, рассказы об ужасах, легкая склонность к империи. (Интересно в этой связи, как Эрнст Неизвестный рассказывает о своих битвах в эмиграции – таких, которые позволили ему остаться собой, занять свое место, принять свою ответственность за себя и свое положение).

Акунин – писатель, обслуживающий именно это массовое бессознательное, и делает он это гораздо более тонко, чем если бы это было обслуживанием конкретного бренда конкретной власти. Это бессознательное общества, которое хочет уйти от собственной травмы, которое хочет «иных корней», присоединения к иной «более благородной» ветви истории – но длится это уже с тех самых пор, когда жена Кирова вывозила вагонами антиквариат для ленинградской квартиры. С тех самых пор, когда Сталин вводил a la гимназическую форму в школах, с тех самых пор, как строилась ВДНХ в роскошном имперском стиле. И в этом смысле Акунин действительно нашел способ продолжать «Большой стиль». А значит, продолжать не извлекать уроков из истории. Акунинский «прием» противостоит «внутреннему акту» Мамардашвили, так же как массовый человек противостоит человеку, совершающему выбор. Как Аристоном - Философу.

Потому что те самые люди, которые действовали параллельно в истории – такие как Буковский, Мамардашвили, Неизвестный, Шаламов, – и которые требовали «ответственности» уже давно сместили всю «ту» первосцену 19 века с ее идеологией. И нашей теперешней первосценой должны были стать не разборки времени «перед» революцией, а суд над Компартией, Московский Нюрнбергский процесс, «десоветизация», на которую не смогло пойти наше общество в начале 1990-х, и на которую пошли другие общества Европы, пережившие тоталитаризм у себя…

***

Поразительная и судьбоносная разница между Акуниным и Мамардашвили в том, что Мамардашвили живет ПОСЛЕ двадцатого съезда партии, а Акунин - нет. Акунин живет в обществе, которое НЕ открыло архивов, НЕ пошло на полноту признания, и ничего кроме потрясания общепризнанными сведениями не имеет. Время после Двадцатого съезда дало бурю – диссидентство, протест, искусство, замысел новой жизни. Оно дало запрос на формирование личности, оно дало запрос на то, как, каким образом я больше НИКОГДА не позволю манипулировать собою. В самом напряжении такого вопроса и попыток дать на него ответ личность и возникает. Один текст Солженицына «Жить не по лжи», где он анализирует саму бытовую структуру советского компромисса, придирается к таким мелочам как «батон хлеба» и «газовая горелка», казалось бы, невинным чертам советской повседневности, уже говорит о том, насколько это присутствие в себе «массового», «идеологического», «конформистского» умели и могли отслеживать. И кстати, именно Мамардашвили поражал современников своею внутренней и внешней «несоветскостью». Как свидетельствует тот же Эрнст Неизвестный, Мераб Константинович всерьез мог размышлять над вопросом, необходимо ли зимой, сев в такси с дамой, снимать шапку. И приходил к утвердительному ответу – надо снимать. И это – НЕ человек 19 века. Это именно человек 20-го.

Мы живем в пору, когда «ретро-идеология» поглотила и Солженицына – когда было доказано, что идеологией поглощаемо все, что и Ахматову можно показать как «советскую поэтессу», и Фадеева как «контр-революционного автора». Но это – возможно лишь тогда, когда «первосценой» возникновения «нации» остается все та же первосцена «русской революции», где не имело место «рассечение», суд, подобно тому, который прошел в Германии. Суд, где был бы поставлен вопрос: что ты лично делал, чем ты лично был, какие ты лично решения принимал и какой «идеологемой» оправдывался. Такой суд сместил бы все поле культуры в совершенно иные ландшафты.

Об этом суде, вернее о его отсутствии, сожалеет другой политический мыслитель России, некогда объявленный безумным, Владимир Буковский, говоривший, что ему не нужно суда над средним российским стукачем, ему нужен суд над системой, над всем стилем тех размышлений и действий (включая западных), которые оправдывали ее существование. Именно они сводили существование человека к «скудному выбору», помещали его в условия тайного, вегетарианского концлагеря, уничтожая в нем человека, давая «выживать», лишали жизни.

Впрочем, согласно Мамардашвили, и в этом он, похоже, солидарен с Акуниным, российское общество поражено окончательно и бесповоротно, компромисс совершили ВСЕ, и ни у кого нет сил даже взглянуть на него (в том числе и у Солженицына). Так думает и Буковский. Мы это - люди, пошедшие на «откат» от вопросов, за которыми начинается «философия», или, в формулировке Мамардашвили, за которыми начинается трагедия человеческой свободы, сама жизнь человека. И наше состояние можно было бы назвать «аристономией». То есть состоянием «нулевой» идеологии поздней поры идеологического государства. И в этом смысле предшествующие эпохи обгоняют нас. Ведь именно за эти вопросы в 1970-ые годы люди шли в лагеря, в психушки, в чудовищную советскую бедность (когда не печатают, не публикуют, не прописывают, не хоронят), в молчание, в ту самую сумеречную зону, где для героев Акунина есть только самоубийство, а для «тех» людей начиналась сама жизнь, делался их первый выбор. Подводит ли акунинский Аристоном к этой зоне? Боюсь, он лишь дает своему читателю версию ничем не заслуженного исторического благополучия, давая индульгенцию не быть личностью, уводя в зону забвения. Давно умерший Тарковский идет куда дальше. Его герои все-таки въезжают в «зону», ведомые Сталкером и обстреливаемые полицией. Потому что лишь проход в эту зону способен дать то искомое «Возрождение», ту искомую силу жизни и личного выбора, которые дадут и любому «массовому» человеку шанс на обретение лица.

***

Литературы мало. Литературоцентризма – мало. Логоцентризма – мало. А вот русского языка Мамардашвили не мало. То языковое событие, которое стоит за записанными с речи лекциями философа, кажется, опережает по времени интуиции современности, потому что к вопросам, которые ставит Мамардашвили, пост-советское общество – как оказывается – еще просто не готово. Оно не готово стать иным. А этот вопрос звучит настоятельно просто: что такое философия?

То, что Эрнст Неизвестный узнал в Аристономе своего старого друга Мераба – почти естественная ошибка. Читая Акунина, Эрнст Неизвестный, быть может, впервые сумел увидеть то, что его старый друг уже очень давно видел в нем самом. Сквозь абрис предположения о существовании Лучшего человека, он встретился с тем, чем уже много лет был сам в любящем взгляде Друга, встретился и вернул ответный взгляд любви. Любовь не умирает во времени. Дружба не умирает. Просто сигнал идет медленно. Мы можем не успеть. И в этом наша человеческая трагедия. И только в этом.




ОТПРАВИТЬ:       



 




Статьи по теме:



«Обстановка приучила их смотреть на народ, как на навоз»

Паустовский о сталинской номенклатуре

Дело в том, что в нашей стране безнаказанно существует, даже, в некоторой степени, процветает новая каста обывателей. Это новое племя хищников и собственников, не имеющих ничего общего ни с революцией, ни с нашей страной, ни с социализмом.

17.01.2019 19:00


История любви в картинах

Пабло Пикассо и Ольга Хохлова

О первой жене Пабло Пикассо как-то не принято хорошо отзываться. Ольгу Хохлову откровенно недолюбливали многие друзья художника. Да и сам он не скупился на нелестные оценки. А биографы Пикассо, по сути знавшие о ней только с его слов, редко удостаивали Ольгу серьезным вниманием. Была балериной, вышла замуж, родила сына, сошла с ума. Но чем эта женщина так привлекла Пикассо? Была ли их семейная жизнь несчастливой с самого начала? И как чувствовала себя Ольга, перед глазами которой сменялись любовницы Пабло, в то время как она оставалась его законной женой до конца своих дней?

15.01.2019 19:00, Евгения Сидельникова, artchive.ru


7 лучших фильмов с неожиданной развязкой

Картины, которые держат в напряжении до последней минуты

Такие кинокартины хочется посоветовать друзьям: захватывающий сюжет (с крайне неожиданным финалом), известные актёры и живописные сцены нравятся даже самым строгим критикам. Это фильмы, которые не подойдут для веселого вечера, но станут отличным поводом к долгой дискуссии после просмотра.

12.01.2019 19:00, fraufluger.ru


«Я никогда не слыхал от народа выражений чувств патриотизма»

Запрещённые цензурой размышления Льва Толстого о лжепатриотизме

Это фрагменты из статьи «Христианство и патриотизм», которую Толстой написал в 1893-94 гг., но из-за цензуры не смог опубликовать. Впервые в России эта статья в числе других запрещенных статей Толстого появилась лишь в 1906 г. в издании Н.Е. Фельтена, за что тот был привлечен к судебной ответственности.

09.01.2019 16:43


«Наши друзья писали всегда вдвоем»

Воспоминания современника об Ильфе и Петрове

В 1983 году посмертно были изданы «Этюды к портретам» – мемуары Виктора Ардова (1900 – 1976), в которых он делился воспоминаниями о Маяковском, Булгакове, Ахматове, Зощенко и многих других. Квартира писателя-сатирика и сценариста на Большой Ордынке была местом, знакомым каждому выдающемуся литератору тех лет. Приводим отрывок о «мышлении близнецов» Ильфа и Петрова.

08.01.2019 19:00, diletant.media


Бриллиантовая кинорука

Великий Леонид Гайдай

Его фильмы – наш с вами общий культурный код: «Кавказская пленница», «Бриллиантовая рука», «Иван Васильевич меняет профессию». Мальчишка из Иркутска, сын батрака, любившего читать, Леонид Гайдай стал одним из самых кассовых режиссёров СССР и занял своё место в зале славы мирового кино.

06.01.2019 19:00, Алена Городецкая, jewish.ru


Бюджет в $200 млн, макет почти в натуральную величину и пять тонн динамита

Как снимали «Титаник»

Трагедией «Титаника» Джеймс Кэмерон заинтересовался в 1985 году, когда знаменитая экспедиция океанолога Роберта Балларда впервые обнаружила обломки корабля. Собственно, изначально режиссера увлекли только технологии исследования и съемки океанских глубин (что нашло отражение в фильме «Бездна»). Но прочитав книгу о «Титанике» исследователя Льюиса Эбернети и посмотрев классический документально-игровой фильм «Гибель „Титаника“», Кэмерон обнаружил основу для захватывающей истории. Эпический масштаб катастрофы режиссер решил совместить с любовной линией. Предлагая проект продюсерам 20th Century Fox, Кэмерон так и характеризовал будущую картину: «Ромео и Джульетта на гигантском корабле».

05.01.2019 19:00, Павел Орлов, tvkinoradio.ru


Царь Борис

К юбилею пианиста Бориса Березовского

4 января пианисту Борису Березовскому исполняется 50 лет. Юбилей — повод написать портрет всемирно известного музыканта и сказать ему добрые слова от лица коллег, родных и поклонников. От имени последних я и пишу.

04.01.2019 17:01, Лилия Ященко


Мешает ли тирания кушать оливье?

«Тирания и оливье» — у этого любимого сочетания есть глубокий и трагический подтекст в русской культуре. Мешает ли тираническая власть наслаждаться дарами личной свободы и частного быта?

02.01.2019 19:00, Михаил Эпштейн


Выключить Женю Лукашина

В этом фильме есть все, из чего состоит «любовь по-русски»

В этом фильме есть все, из чего состоит «любовь по-русски»: и взрослый мужик, который, споткнувшись о собственные штаны на пути в сортир, зовет на помощь маму; и женщина, которой несколько лет пудрят мозги, а в новогоднюю ночь наконец бросают; и другая женщина, которая две серии подряд целуется с дышащим перегаром гражданином, а потом едет за ним в другой город, хотя никто ее не звал; и будущая свекровь, которая, глядя на все это безобразие, говорит, поджав губы: «Поживем – увидим». Наше, наше кино!

02.01.2019 03:26, Наталья Радулова






 

Новости

Список дня: 13 рождественских фильмов для тех, кто ненавидит рождественские фильмы
Издание IndieWire составило список из 13 рождественских фильмов для тех, кто ненавидит классические рождественские фильмы. «Мы позаботились о тех, кому нужна другая атмосфера, чтобы проникнуться духом праздника», — пишут критики.
Космическое Рождество с Doping-Pong в Санкт-Петербурге
Cosmic Christmas — именно так назывался таинственный трек самого психоделического альбома группы Rolling Stones, вышедшего зимой 1967 года. И космического новогоднего праздника желает арт-группа Doping-Pong своей публике, которая придет на их выставку в Санкт-Петербурге на рождественских каникулах. На втором этаже Планетария № 1, расположенного в круглой башне из красного кирпича, в старинном здании крупнейшего газгольдера России на Набережной Обводного канала, д. 74, лит. Ц, арт-группа Doping-Pong открыла персональную выставку, посвящённую космосу, которая продлится до 20 января 2019 года.
Съемки новой картины Никиты Михалкова начнутся в 2019 году
Кинокомпания «Золотой Орел» приступила к созданию новой картины режиссера Никиты Михалкова «Шоколадный револьвер». Сценарий картины написан в жанре «современной драмы». Съемки будут проходить при поддержке нефтяной компании «Роснефть».
100 лучших песен года по версии The Guardian
The Guardian представила список из 100 лучших песен года, который составили музыкальные обозреватели газеты. Всего в жюри вошло 50 критиков.
ICO-кампания фильма «Ампир V» успешно завершена

Hard Cap достигнут за несколько дней до окончания сроков проведения ICO
При сумме сбора 3,360,000 EUR собрано 32175 ETH, что на момент завершения ICO равнялось 3,506,801 EUR. Фильм поддержали 145 инвесторов. ICO-кампания проведена при технической поддержке WebMoney Transfer.

 

 

Мнения

Иван Бегтин

Слабость и ошибки

Выйти из ситуации без репутационных потерь не удастся

Сейчас блокировки и иные ограничения невозможно осуществлять без снижения качества жизни миллионов людей. Информационное потребление стало частью ежедневных потребностей, и сила государственного воздействия на эти потребности резко выросла, вызывая активное противодействие.

Владимир Яковлев

Зло не должно пройти дальше меня

Самое страшное зло в этом мире было совершено людьми уверенными, что они совершают добро

Зло не должно пройти дальше меня. Я очень люблю этот принцип. И давно стараюсь ему следовать. Но с этим принципом есть одна большая проблема.

Мария Баронова

Эпохальный вопрос

Кто за кого платит в ресторане, и почему в любой ситуации важно оставаться людьми

В комментариях возник вопрос: "Маша, ты платишь за мужчин в ресторанах?!". Кажется, настал момент залезть на броневичок и по этому вопросу.

Николай Подосокорский

Виртуальная дружба

Тенденции коммуникации в Facebook

Дружба в фейсбуке – вещь относительная. Вчера человек тебе писал, что восторгается тобой и твоей «сетевой деятельностью» (не спрашивайте меня, что это такое), а сегодня пишет, что ты ватник, мерзавец, «расчехлился» и вообще «с тобой все ясно» (стоит тебе написать то, что ты реально думаешь про Крым, Украину, США или Запад).

Дмитрий Волошин

Три типа трудоустройства

Почему следует попробовать себя в разных типах работы и найти свой

Мне повезло. За свою жизнь я попробовал все виды трудоустройства. Знаю, что не все считают это везением: мол, надо работать в одном месте, и долбить в одну точку. Что же, у меня и такой опыт есть. Двенадцать лет работал и долбил, был винтиком. Но сегодня хотелось бы порассуждать именно о видах трудоустройства. Глобально их три: найм, фриланс и свой бизнес.

«Этим занимаются контрабандисты, этим занимаются налетчики, этим занимаются воры»

Обращение Анатолия Карпова к участникам пресс-конференции «Музею Рериха грозит уничтожение»

Обращение Анатолия Карпова, председателя Совета Попечителей общественного Музея имени Н. К. Рериха Международного Центра Рерихов, президента Международной ассоциации фондов мира к участникам пресс-конференции, посвященной спасению наследия Рерихов в России.

Марат Гельман

Пособие по материализму

«О чем я думаю? Пытаюсь взрастить в себе материалиста. Но не получается»

Сегодня на пляж высыпало много людей. С точки зрения материалиста-исследователя, это было какое-то количество двуногих тел, предположим, тридцать мужчин и тридцать женщин. Высоких было больше, чем низких. Худых — больше, чем толстых. Блондинок мало. Половина — после пятидесяти, по восьмой части стариков и детей. Четверть — молодежь. Пытливый ученый, быть может, мог бы узнать объем мозга каждого из нас, цвет глаз, взял бы сорок анализов крови и как-то разделил бы всех по каким-то признакам. И даже сделал бы каждому за тысячу баксов генетический анализ.

Владимир Шахиджанян

Заново научиться писать

Как овладеть десятипальцевым методом набора на компьютере

Это удивительно и поразительно. Мы разбазариваем своё рабочее время и всё время жалуемся, мол, его не хватает, ничего не успеваем сделать. Вспомнилось почему-то, как на заре советской власти был популярен лозунг «Даёшь повсеместную грамотность!». Людей учили читать и писать. Вот и сегодня надо учить людей писать.

Дмитрий Волошин, facebook.com/DAVoloshin

Теория самоневерия

О том, почему мы боимся реальных действий

Мы живем в интересное время. Время открытых дискуссий, быстрых перемещений и медленных действий. Кажется, что все есть для принятия решений. Информация, много структурированной информации, масса, и средства ее анализа. Среда, открытая полемичная среда, наработанный навык высказывать свое мнение. Люди, много толковых людей, честных и деятельных, мечтающих изменить хоть что-то, мыслящих категориями целей, уходящих за пределы жизни.

facebook.com/ivan.usachev

Немая любовь

«Мы познакомились после концерта. Я закончил работу поздно, за полночь, оборудование собирал, вышел, смотрю, сидит на улице, одинокая такая. Я её узнал — видел на сцене. Я к ней подошёл, начал разговаривать, а она мне "ыыы". Потом блокнот достала, написала своё имя, и добавила, что ехать ей некуда, с парнем поссорилась, а родители в другом городе. Ну, я её и пригласил к себе. На тот момент жена уже съехала. Так и живём вместе полгода».

Александр Чанцев

Вскоре похолодало

Уикэндовое кино от Александра Чанцева

Радость и разочарование от новинок, маргинальные фильмы прошлых лет и вечное сияние классики.

Ясен Засурский

Одна история, разные школы

Президент журфака МГУ Ясен Засурский том, как добиться единства подходов к прошлому

В последнее время много говорилось о том, что учебник истории должен быть единым. Хотя очевидно, что в итоге один учебник превратится во множество разных. И вот почему.

Ивар Максутов

Необратимые процессы

Тяжелый и мучительный путь общества к равенству

Любая дискриминация одного человека другим недопустима. Какой бы причиной или критерием это не было бы обусловлено. Способностью решать квадратные уравнения, пониманием различия между трансцендентным и трансцендентальным или предпочтениям в еде, вине или сексуальных удовольствиях.

Александр Феденко

Алексей Толстой, призраки на кончике носа

Александр Феденко о скрытых смыслах в сказке «Буратино»

Вы задумывались, что заставило известного писателя Алексея Толстого взять произведение другого писателя, тоже вполне известного, пересказать его и опубликовать под своим именем?

Игорь Фунт

Черноморские хроники: «Подогнал чёрт работёнку»...

Записки вятского лоха. Июнь, 2015

Невероятно красивая и молодая, размазанная тушью баба выла благим матом на всю курортную округу. Вряд ли это был её муж – что, впрочем, только догадки. Просто она очень напоминала человека, у которого рухнули мечты. Причём все разом и навсегда. Жёны же, как правило, прикрыты нерушимым штампом в серпасто-молоткастом: в нём недвижимость, машины, дачи благоверного etc.

Марат Гельман

Четыре способа как можно дольше не исчезнуть

Почему такая естественная вещь как смерть воспринимается нами как трагедия?

Надо просто прожить свою жизнь, исполнить то что предначертано, придет время - умереть, но не исчезнуть. Иначе чистая химия. Иначе ничего кроме удовольствий значения не имеет.

Андрей Мирошниченко, медиа-футурист, автор «Human as media. The emancipation of authorship»

О роли дефицита и избытка в медиа и не только

В презентации швейцарского футуриста Герда Леонарда (Gerd Leonhard) о будущем медиа есть замечательный слайд: кролик окружен обступающей его морковью. Надпись гласит: «Будь готов к избытку. Распространение, то есть доступ к информации, больше не будет проблемой…».

Михаил Эпштейн

Симпсихоз. Душа - госпожа и рабыня

Природе известно такое явление, как симбиоз - совместное существование организмов разных видов, их биологическая взаимозависимость. Это явление во многом остается загадкой для науки, хотя было обнаружено швейцарским ученым С. Швенденером еще в 1877 г. при изучении лишайников, которые, как выяснилось, представляют собой комплексные организмы, состоящие из водоросли и гриба. Такая же сила нерасторжимости может действовать и между людьми - на психическом, а не биологическом уровне.

Игорь Фунт

Евровидение, тверкинг и Винни-Пух

«Простаквашинское» уныние Полины Гагариной

Полина Гагарина с её интернациональной авторской бригадой (Габриэль Аларес, Иоаким Бьёрнберг, Катрина Нурберген, Леонид Гуткин, Владимир Матецкий) решили взять Евровидение-2015 непревзойдённой напевностью и ласковым образным месседжем ко всему миру, на разум и благодатность которого мы полагаемся.

Петр Щедровицкий

Социальная мечтательность

Истоки и смысл русского коммунизма

«Pyccкиe вce cклoнны вocпpинимaть тoтaлитapнo, им чyжд cкeптичecкий кpитицизм эaпaдныx людeй. Этo ecть нeдocтaтoк, npивoдящий к cмeшeнияи и пoдмeнaм, нo этo тaкжe дocтoинcтвo и yкaзyeт нa peлигиoзнyю цeлocтнocть pyccкoй дyши».
Н.А. Бердяев

Лев Симкин

Человек из наградного листа

На сайте «Подвиг народа» висят наградные листы на Симкина Семена Исааковича. Моего отца. Он сам их не так давно увидел впервые. Все четыре. Последний, 1985 года, не в счет, тогда Черненко наградил всех ветеранов орденами Отечественной войны. А остальные, те, что датированы сорок третьим, сорок четвертым и сорок пятым годами, выслушал с большим интересом. Выслушал, потому что самому читать ему трудновато, шрифт мелковат. Все же девяносто.

 

Календарь

Олег Давыдов

Колесо Екатерины

Ток страданий, текущий сквозь время

7 декабря православная церковь отмечает день памяти великомученицы Екатерины Александрийской. Эта святая считалась на Руси покровительницей свадеб и беременных женщин. В её день девушки гадали о суженом, а парни устраивали гонки на санках (и потому Екатерину называли Санницей). В общем, это был один из самых весёлых праздников в году. Однако в истории Екатерины нет ничего весёлого.

Ив Фэрбенкс

Нельсон Мандела, 1918-2013

5 декабря 2013 года в Йоханнесбурге в возрасте 95 лет скончался Нельсон Мандела. Когда он болел, Ив Фэрбенкс написала эту статью о его жизни и наследии

Достижения Нельсона Ролилахлы Манделы, первого избранного демократическим путем президента Южной Африки, поставили его в один ряд с такими людьми, как Джордж Вашингтон и Авраам Линкольн, и ввели в пантеон редких личностей, которые своей глубокой проницательностью и четким видением будущего преобразовывали целые страны. Брошенный на 27 лет за решетку белым меньшинством ЮАР, Мандела в 1990 году вышел из заточения, готовый простить своих угнетателей и применить свою власть не для мщения, а для создания новой страны, основанной на расовом примирении.

Молот ведьм. Существует ли колдовство?

5 декабря 1484 года началась охота на ведьм

5 декабря 1484 года была издана знаменитая «ведовская булла» папы Иннокентия VIII — Summis desiderantes. С этого дня святая инквизиция, до сих пор увлечённо следившая за чистотой христианской веры и соблюдением догматов, взялась за то, чтобы уничтожить всех ведьм и вообще задушить колдовство. А в 1486 году свет увидела книга «Молот ведьм». И вскоре обогнала по тиражам даже Библию.

Максим Медведев

Фриц Ланг. Апология усталой смерти

125 лет назад, 5 декабря 1890 года, родился режиссёр великих фильмов «Доктор Мабузе…», «Нибелунги», «Метрополис» и «М»

Фриц Ланг являет собой редкий пример классика мирового кино, к работам которого мало применимы собственно кинематографические понятия. Его фильмы имеют гораздо больше параллелей в старых искусствах — опере, балете, литературе, архитектуре и живописи — нежели в пространстве относительно молодой десятой музы.

Игорь Фунт

А портрет был замечателен!

5 декабря 1911 года скончался русский живописец и график Валентин Серов

…Судьба с детства свела Валентина Серова с семьёй Симонович, с сёстрами Ниной, Марией, Надеждой и Аделаидой (Лялей). Он бесконечно любил их, часто рисовал. Однажды Маша и Надя самозабвенно играли на фортепьяно в четыре руки. Увлеклись и не заметили, как братик Антоша-Валентоша подкрался сзади и связал их длинные косы. Ох и посмеялся Антон, когда сёстры попробовали встать!

Юлия Макарова, Мария Русакова

Попробуй, обними!

4 декабря - Всемирный день объятий

В последнее время появляется всё больше сообщений о международном движении Обнимающих — людей, которые регулярно встречаются, чтобы тепло обнять друг друга, а также проводят уличные акции: предлагают обняться прохожим. Акции «Обнимемся?» проходят в Москве, Санкт-Петербурге и других городах России.

Илья Миллер

Благодаря Годара

85 лет назад, 3 декабря 1930 года, родился великий кинорежиссёр, стоявший у истоков французской новой волны

Имя Жан-Люка Годара окутано анекдотами, как ни одно другое имя в кинематографе. И это логично — ведь и фильмы его зачастую представляют собой не что иное, как связки анекдотов и виньеток, иногда даже не скреплённые единым сюжетом.

Денис Драгунский

Революционер де Сад

2 декабря 1814 года скончался философ и писатель, от чьего имени происходит слово «садизм»

Говорят, в штурме Бастилии был виноват маркиз де Сад. Говорят, он там как раз сидел, в июле месяце 1789 года, в компании примерно десятка заключённых.

Александр Головков

Царствование несбывшихся надежд

190 лет назад, 1 декабря 1825 года, умер император Александра I, правивший Россией с 1801 по 1825 год

Александр I стал первым и последним правителем России, обходившимся без органов, охраняющих государственную безопасность методами тайного сыска. Четверть века так прожили, и государство не погибло. Кроме того, он вплотную подошёл к черте, за которой страна могла бы избавиться от рабства. А также, одержав победу над Наполеоном, возглавил коалицию европейских монархов.

Александр Головков

Зигзаги судьбы Маршала Победы

1 декабря 1896 года родился Георгий Константинович Жуков

Его заслуги перед отечеством были признаны официально и всенародно, отмечены высочайшими наградами, которых не имел никто другой. Потом эти заслуги замалчивались, оспаривались, отрицались и снова признавались полностью или частично.


 

Интервью

Энрико Диндо: «Главное – оставаться собой»

20 ноября в Большом зале Московской консерватории в рамках IХ Международного фестиваля Vivacello выступил Камерный оркестр «Солисты Павии» во главе с виолончелистом-виртуозом Энрико Диндо.

В 1997 году он стал победителем конкурса Ростроповича в Париже, маэстро сказал тогда о нем: «Диндо – виолончелист исключительных качеств, настоящий артист и сформировавшийся музыкант с экстраординарным звуком, льющимся, как великолепный итальянский голос». С 2001 года до последних дней Мстислав Ростропович был почетным президентом оркестра I Solisti di Pavia. Благодаря таланту и энтузиазму Энрико Диндо ансамбль добился огромных успехов и завоевал признание на родине в Италии и за ее пределами. Перед концертом нам удалось немного поговорить.

«Музыка Земли» нашей

Пианист Борис Березовский не перестает удивлять своих поклонников: то Прокофьева сыграет словно Шопена – нежно и лирично, то предстанет за роялем как деликатный и изысканный концертмейстер – это он-то, привыкший быть солистом. Теперь вот выступил в роли художественного руководителя фестиваля-конкурса «Музыка Земли», где объединил фольклор и классику. О концепции фестиваля и его участниках «Частному корреспонденту» рассказал сам Борис Березовский.

Александр Привалов: «Школа умерла – никто не заметил»

Покуда школой не озаботится общество, она так и будет деградировать под уверенным руководством реформаторов

Конец учебного года на короткое время поднял на первые полосы школьную тему. Мы воспользовались этим для того, чтобы побеседовать о судьбе российского образования с научным редактором журнала «Эксперт» Александром Николаевичем Приваловым. Разговор шёл о подлинных целях реформы образования, о том, какими знаниями и способностями обладают в реальности выпускники последних лет, бесправных учителях, заинтересованных и незаинтересованных родителях. А также о том, что нужно, чтобы возродить российскую среднюю школу.

Василий Голованов: «Путешествие начинается с готовности сердца отозваться»

С писателем и путешественником Василием Головановым мы поговорили о едва ли не самых важных вещах в жизни – литературе, путешествиях и изменении сознания. Исламский радикализм и математическая формула языка Платонова, анархизм и Хлебников – беседа заводила далеко.

Дик Свааб: «Мы — это наш мозг»

Всемирно известный нейробиолог о том, какие значимые открытия произошли в нейронауке в последнее время, почему сексуальную ориентацию не выбирают, куда смотреть молодым ученым и что не так с рациональностью

Плод осознанного мыслительного процесса ни в коем случае нельзя считать продуктом заведомо более высокого качества, чем неосознанный выбор. Иногда рациональное мышление мешает принять правильное решение.

«Триатлон – это новый ответ на кризис среднего возраста»

Михаил Иванов – тот самый Иванов, основатель и руководитель издательства «Манн, Иванов и Фербер». В 2014 году он продал свою долю в бизнесе и теперь живет в США, открыл новый бизнес: онлайн-библиотеку саммари на максимально полезные книги – Smart Reading.

Андрей Яхимович: «Играть спинным мозгом, развивать анти-деньги»

Беседа с Андреем Яхимовичем (группа «Цемент»), одним из тех, кто создавал не только латвийский, но и советский рок, основателем Рижского рок-клуба, мудрым контркультурщиком и настоящим рижанином – как хороший кофе с черным бальзамом с интересным собеседником в Старом городе Риги. Неожиданно, обреченно весело и парадоксально.

«Каждая собака – личность»

Интервью со специалистом по поведению собак

Антуан Наджарян — известный на всю Россию специалист по поведению собак. Когда его сравнивают с кинологами, он утверждает, что его работа — нечто совсем другое, и просит не путать. Владельцы собак недаром обращаются к Наджаряну со всей страны: то, что от творит с животными, поразительно и кажется невозможным.

«Самое большое зло, которое может быть в нашей профессии — участие в создании пропаганды»

Правила журналистов

При написании любого текста я исхожу из того, что никому не интересно мое мнение о происходящем. Читателям нужно само происходящее, моя же задача - максимально корректно отзеркалить им картинку. Безусловно, у меня есть свои личные пристрастия и политические взгляды, но я оставлю их при себе. Ведь ни один врач не сообщает вам с порога, что он - член ЛДПР.

Юрий Арабов: «Как только я найду Бога – умру, но для меня это будет счастьем»

Юрий Арабов – один из самых успешных и известных российских сценаристов. Он работает с очень разными по мировоззрению и стилистике режиссёрами. Последние работы Арабова – «Фауст» Александра Сокурова, «Юрьев день» Кирилла Серебренникова, «Полторы комнаты» Андрея Хржановского, «Чудо» Александра Прошкина, «Орда» Андрея Прошкина. Все эти фильмы были встречены критикой и зрителями с большим интересом, все стали событиями. Трудно поверить, что эти сюжеты придуманы и написаны одним человеком. Наш корреспондент поговорила с Юрием Арабовым о его детстве и Москве 60-х годов, о героях его сценариев и религиозном поиске.