С незапамятных лохматых времён припоминаются разговоры о смерти театра (в связи с победным шествием кинематографа), станковой живописи (на фоне посеребрённого шелеста фотографии). Теперь магнитная стрелка упаднических настроений неумолимо утягивается в компьютерное пространство.
Один из самых известных питерских поэтов рассказывает о ЖЖ и о премии Геннадия Григорьева, чей первый розыгрыш произойдёт сегодня, читает стихи на смерть Бродского и вспоминает соседей по своему поколению. А также о том, как «желание оттрахать мiр» уступает место более мирным эмоциям.
— Со стороны складывается впечатление, что ты знаком практически со всем литературным Питером (или поэтическим), но при этом не входишь ни в одну из сплочённых компаний. Так ли это и если так, то почему — в силу флёра твоих «хулиганских» лет, сознательного выбора или иных причин?
На моей памяти и гниющий «Сайгон», и цветущий «Гастрит», и «бурлацкий» рок-клуб, и свежевыпростанный «Эльф», и модное ЛИТО глухого поэта с фамилией, напоминающей горное хвойное дерево. И «Звезда» догоревшая, и «Нева» обмелевшая. И уже отъехавшие разнокалиберные Кривулин, Шварц, Вольф, Нестеровский... И уехавшие — Юрьев, Мартынова, Закс, и неунывающие — Драгомощенко, Скидан, Шубинский, и ищущие — Иконников-Галицкий, Бобрецов с Настей Козловой. И вечно юная Наташа Романова, и вернувшаяся оттуда, откуда мало кто, Беломля. И живущая там, где «жить не можно», Лина Лом. Все они — за исключениЕМъ Шубинского и Ломакиной — старшее моё по колено, а есть и меньшее — во главе <в моей табели о съехавших рамках> с Оле-Хохлове. Есть совсЕМъ ещё завязь-плесень, сияющая и сверкающая в подземных клубешниках типа «Стирки», «Манхэттена», «Точки» и им подобных.
Мне там интересно, где жизнь — подлинная. И хулиганская юность моя, как пел Костя Панфилов, — «поиски контакта, поиски рук».
Из некоторых компаний, в которые я входил, мне удалось выбраться почти без потерь, в иных я, видится мне, что-то «такое» важное в вербальном аспекте оставил. Наследил. Ищущие на грани слова/жеста/взгляда могут с этим наследиЕМъ поиграть<ся>.
Но, как справедливо заметил Слава Курицын, я уже «несколько лет крепко не пью», а трезвость, что хорошо известно факирам огненной воды — заклинателям зелёного змия, вообще не способствует общению. Завязав змия узлом, я — парадоксально — порвал. Просто порвал.
Боюсь, что мои вояжи по поэтическим тусовкам в этом сезоне кардинально сократятся, ибо с окончанием августа я завершил эпопею вдыхания зловонючего табачного дыма, что и тебе рекомендую незамедлительно сделать, ибо жизнь — особенно длинная и счастливая — безумно коротка.
— Ты пишешь стихи уже много лет, и в динамике заметно некоторое упрощение (если не сознательная вульгаризация) стиля, происшедшее со временем. Иными словами, для отроковицы, внимающей брутальным виршам поэта-матерщинника на слэме, могут стать открытием более ранние тексты Мякишева — порой резкие, но всегда по-настоящему изощрённые. Как ты охарактеризуешь подобную эволюцию?
А если сравнить юношеские стихи кумира Андрей Андреича с тем, что Борис Леонидович «виршил» в пору творческой мудрости, — разница очевидна.
Я объясняю таковую метаморфозу естественным развитием не токмо поэтики, сколь живой человечьей материи. И мотивациями. Вообще — да поймут верно представительницы милой половины человечества сии опрометчивые словеса — поэзия (как война, кулинария + любое отвлечённое творчество) — занятие больше мужеское, нежели женское (другое дело, что для того, чтобы быть поэтом подлинным, надобно ненавидеть, как может любить <только> женщина). Мужеское же творчество — компенсаторная реакция организма на неспособность репродуцировать жизнь. Мотивация любого творческого процесса — глубинная генетическая зависть. С годами организм снашивается, попросту стареет. Снижается уровень тестостерона.
Желание оттрахать весь мiр приобретает сперва разумный размер, а потом и вовсе сходит на нет. Изощрённый поэтический текст — суть сублимированная уловка самца, завлекающего, ищущего; страждущего-жаждущего «перелюбить» всех способных к деторождению самок, независимо от их социальной принадлежности. А в особо изощрённых случаях — всех.
Я не исключение в панораме развивающейся, движущийся биосферы — приближаюсь к порогу мудрости, преодолеваю пороки страсти.
— По ощущению, в последние несколько лет ты начал практиковать новую стратегию — активно ведёшь ЖЖ, привлекаешь слушателей, участвуешь в большом количестве клубных читок. Поэт устал ждать признания и решил завоевать его самостоятельно или что-то иное?
Постепенно я втянулся, оценил преимущества онлайн-дневника, обзавёлся френдами, прикрылся аватарами, воткнул, в некотором смысле подсел. У меня есть своя аудитория взаимных виртуальных друганов. Иногда ЖЖ позволяет слегонца «срубить баблеца» — нет-нет да обрыбится какой-никакой <не>посильный литературный (финансируемый!) проект.
Я зарегистрирован и на некоторых других форумах: «Вконтакте», на «Фейсбуке», но скорее номинально, ибо возможности архаичного (в восприятии нового поколения юзеров) «Живого журнала», на мой вкус, универсальны.
Без реального ЖИВОГО общения реальна угроза превращения в нереальный компьютерный овощ — мальчика-бананана новой формации. Поэтому и читки в клубах, и тусня в литсалонах как альтернатива с одного бока — обыденной жизни, с другого края — «замониторья». Здесь, в частности, уместно процитировать раннего Бориса Борисовича, образца «Синего альбома»: «…гитаристы лелеют свои фотоснимки, а поэты торчат на чужих номерах…» — и нас с Болдуманом периода высокоорбитальной лирической левитации в верхних слоях чистой поэзии на крейсерской скорости:
nightclub
Звучала музычка весёлая,
Я заседал в углу — за столиком
Мне с ними было комфортабельно —
А девку эту — полуголую —
— Слышала, что у тебя довольно пёстрая биография — вплоть до эпизодов участия в «мордобое за деньги». Было такое? Вообще твой образ брутального поэта — скорее выбранная маска или, что называется, судьба так распорядилась?
Здесь, Наташа, опять-таки уместно стихотворение, и снова совместное с профессором к.щ. Болдуманом:
TEMPORA MUTANTUR…
Я помню ранний Депеш Мод
— Недавно ты вошёл в жюри новой поэтической премии имени Геннадия Григорьева. Насколько известно, всех участников жюри связывали с покойным Григорьевым и творческие, и человеческие отношения. Расскажи немного о «своём» Григорьеве — когда и как познакомились и так далее.
Геша года за три до смерти потащил меня на маршрутке от Чёрной речки на могилу отца. Всю дорогу мы играли в балду и потягивали Greenall’s из пол-литровых жестянок. Заканчивалось лето, наползал несерьёзный ещё, но уже холодный чухонский дождилло. Геша читал эпиграммы. На смерть Кривулина:
Жил поэт, скакал вприпрыжку,
На смерть Бродского:
Продолжаются разборки,
Как и действующие действительные питерские литераторы, в отрочестве Геша не миновал «дерзайской» полировки в дубовой гостиной Аничкова дворца. С Ниной Князевой, преподом, он расплевался довольно быстро — на основе слов, а точнее СЛОВА.
(В начале 80-х, когда мы с ним живьём познакомились в писательском — естественно — кабаке на Шпалерной, он уже так и называл себя — ЧЕЛОВЕК СЛОВА.)
С самого начала в общении с Гешей разницы в возрасте не ощущалось совсем. Никогда.
С филфака универа его выперли за прогулы, хронические хвосты и нежеланием учиться. Из Литинститута имени кое-кого — по аналогичным обстоятельствам. Об этом мне сам вскользь за флаконом портвейна «Три топора» (к Виктору Леонидовичу не имеет никакого отношения) рассказывал Геша, а потом уже — подробно-достоверно — Толя Григорьев (старший сын, с которым, к слову, я тоже не ощущаю разницы в возрасте).
Кроме почитателей у Григорьева, как и полагается, были истые ненавистники /завистники, с удовольствием отчислившие <бы> его из Союза писателей и вычеркнувшие из литературной действительности. Он платил этим персонажам взаимностью — как-то явился на собрание СП в противогазе: дескать, тут же дышать нечем!
Девятая секция, объединившая самых «продвинутых» оригинальных питерских прозаиков и поэтов, с которыми Григорьеву было чЕМъ подышать, — отпочковалась от (внутри) союза много позже этого случая, превратившегося в <около>литературном фольклоре то ли в анекдот, то ли в легенду, как посмотреть.
На смерть Геши у нас с чорным профессором Болдуманом случились такие проникновенные строки:
***
Да, лихо Григорьев ушёл в стратостас —
Но, видимо, много хлебнул астрозвон —
Вот сбросим балласт, и — вперёд в макробздырь:
Затаримся с ходу мы космобухлом,
Когда же приблизится технопердых
— Геннадий Григорьев, как и ты в какой-то мере, был человеком известным, но не тусовочным — одновременно литературным enfant terrible и своеобразным питерским гением места, живо откликавшимся на всё происходящее в городе и с городом и многое даже предвосхищавшим — как, например, феномен болельщиков «Зенита». Мог бы ты сказать что-нибудь о случае Григорьева как городского, если не площадного, поэта? И какой пласт лирики Григорьева тебе лично особенно близок?
Григорьев мил мне целиком. Как явление. С равным успехом можно спросить: какой пласт дождя особенно близок? Тот, который промочил.
Что-то из Гешиных стихотворений я ценю больше, многое помню наизусть, на что-то — и это тоже естественно — забиваю, ибо даже у НАШЕГО ВСЕГО не всё наше (то есть моё).
А вот на часть вопроса «о случае Григорьева» я отвечу так, как эту <у>часть понял: в некоторых случаях Григорьев выступал в роли городского сумасшедшего, что ему, наделённому в числе прочих артистических талантов актёрским, удавалось легко и непринуждённо. Площадным и беспощадным в моей активной памяти светлый облик хитрована Геши не сохранён.
— Как участник жюри, сформулируй вкратце, чего ты ждёшь от премии. Должна ли она стать новым «Нацбестом», открывающим имена, или же петербургской премией, но в новом и давно ожидаемом ключе — без истерических придыханий по поводу классического наследия, без патины, выделяющей живые лирические голоса, или ещё чем-то?
Хотелось бы радости как основы жизни… И гармонии — как основы всего.
Так как к осуществлению Григорьевской премии причастны литераторы, активно двигающие «Нацбест», думаю, что от/из последнего в процессе будет взято лучшее, проверенное временем. И лучшее же, имеющееся в загашнике у каждого друга-ученика-соавтора-учителя Геши, в премию будет привнесено. Лично для меня поэтическая Григорьевская премия круче прозаического «Нацбеста». Во-первых, поэтическая. И, во-первых же, Григорьевская. Однако я не претендую на абсолютную истину. Кому-то нравится арт-груз, а кому-то свиной ящик...
Истерику я готов принять только от красивой женщины в ограниченной дозе, как, например, необходимую толику яда в целебной пилюле, ибо противу женской физиологии не попрёшь. Что же касается ожидаемого, то с этого я начал ответ.
— Сейчас налицо некоторая особая живость поэтической жизни — стихи не только пишут, их читают и слушают, а образ андеграундного поэта/поэтессы стал модным, если не сказать выгодным, реноме в молодёжной среде. Насколько высок, на твой взгляд, выход «чистого лирического вещества» изо всей этой тусовочной бражки — с точки зрения Мякишева-поэта и Мякишева — участника жюри?
Покуда жив язык — будет жива поэзия.
Выход/вход завязаны друг с другом напрямую. Не столь давно, бетонируя спуск в Нору, на свежем растворе я начертал: «Прежде чЕМъ войти — подумай о выходе».
Чистого же лирического вещества во все времена — примерно поровну. Исчезающе малая, но абсолютно достаточная величина отпущена нации в неизменном количестве: ищущий — обрящет, идущий по чужой колее — останется <л>жив.
— Если это не запрещено регламентом премии — за кого болеешь из списка 58 поэтов, которым предложено участие?
Беседовала Наталья Курчатова
ОТПРАВИТЬ:
Статьи по теме:
— В популярном вестерне «Белое солнце пустыни» на вопрос советского супермена Сухова «Где взяли динамит?» аксакал отвечает: «Давно здесь сидим». Без
— Пишешь — не совсем точное слово, характеризующее занятие поэта. (Я уж позволю себе себя же так назвать, основываясь на публичном признании.) Сочинять, слагать — тоже. Вознесенский предложил вариант: «Стихи не пишутся — случаются, как чувства или же закат…» Мне это «определение» близко.
— «Живой журнал» появился у меня сравнительно давно, но относительно недавно. В апреле 2004 года Оле-Хохлове создала мне аккаунт в качестве подарка ко дню варенья (ну, это я так расценил акт дефлорации моего дремлющего блогерского сознания).
Толпа плясала полупьяная,
И вдруг девица полуголая
Ко мне прилезла, вдрызг буяная.
С двумя волшебными поэтами —
Один был просто алкоголиком,
Другой зело торчал, поэтому
В ночном сомнительном клубешнике —
Я ж и бухал нереспектабельно,
Да и торчал не на кубешнике.
Я трахнул сразу по лбу чашкою,
Однако не разбил ей голову,
Закушав водку промокашкою.
— Судьбу не обманешь, но другого выхода нет. Всякое бывало на заре туманной юности: то сам нехорошим пацанам по мордасам настучишь, то опасные хулиганы копыта обломают и бивни вышибут. Как Сергей Вятка Есенин выдохнул в одном из любимых моих и моего учителя профессора филологии Альфонсова стихотворении: «…эх ты молодость, буйная молодость, золотая сорвиголова».
И поздний Джудас Прист…
Как я торчал от ихних морд!..
А, скажем, Ференц Лист
И Вагнер — были до балды,
И Шуберт, и Бизе…
От рокенрольной лабуды
Я млел, как от безе —
Иной сластёна… А теперь,
На склоне дней моих —
Я укажу ПристУ на дверь
А Моду — дам под дых.
Шопен и Штраус, Шуман, Брамс
Теперь мне — кореша.
Какой музон! Тыбздымс, блямс, блямс!
…Возвысилась душа.
— …Далее было кладбище в «Сестрорецком курорте». Неподалёку бронзовый Зощенко. В начале — изобретатель трёхлинейки Мосин. Значимые питерские литераторы, культурные деятели, бомонд на похоронах…
Поднимал с дороги пыль
И под гробовую крышку
Прихватил с собой костыль.
Нас одних в России бросив
На съеденье, так сказать,
На Васильевский Иосиф
Не приехал умирать.
Нечисть правит карнавал.
А поэт усоп в Нью-Йорке.
Надинамил, об…ал.
На полном ходу, разогнав облака…
С пронзительным свистом умчался от нас,
Хлебнув на прощанье пивка для рывка.
Полгода уже как летает меж звёзд…
Удастся ли нам взять такой же разгон?
Ваще разгоняемся мы в полный рост…
Так эти слои Циолковский нарёк.
А там уж Григорьев — космический хмырь —
Покажет нам путь в межпланетный ларёк.
Закупим светящейся мегатравы —
Ведь с Гехою вместе бухнуть не в облом
И дунуть — не в падлу дырой головы.
И нашей Земле загрозит экошвах, —
Мы с Гешею будем буль-буль и пых-пых
В избегнувших этого щастья мирах.
— Со словом «пласт» у меня ассоциируется директриса центровой бандитской школы на улице Маяковского, где я обучался уму-маразму. Припонтованная молодящаяся тёрка, по фирме прикинутая, что могли позволить себе в застойные годы только жёны загранморяков, чиксы фарцовщиков и/или насосанные аппаратчики. Как-то на party старшеклассников ей не пришёлся по вкусу Led Zeppelin IV, и она мягко, но жёстко указала мне и моему приятелю Хорелу: вместе со своим пластом — на выход, причём быстро. И мы ушли в дождливый сумрак под звуки политкорректного Джеймса Ласта.
— От премии, да и от жизни вообще, ничего не жду, тут так: либо жить — либо ждать.
— С незапамятных лохматых времён припоминаются разговоры о смерти театра (в связи с победным шествием кинематографа), станковой живописи (на фоне посеребрённого шелеста фотографии). Теперь магнитная стрелка упаднических настроений неумолимо утягивается в компьютерное пространство. Разговоры о том, что отомрут бумажные книжки, а в обозримом будущем и сам процесс чтения будет упразднён, не поддерживают только ленивый и мудрый.
— Последнее врЕМъ’я практикую ЗОЖ.
Читать @chaskor
Феномен Марии Малиновской, или «скандал на празднике поэзии в ЦДЛ».
Как было оглашено постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград».
Анна Ахматова. Воспоминания и случаи.
1 марта 1932 года окончилась жизнь Дино Кампаны – одна из ярких и загадочных поэтических судеб ХХ века.
Сто лет назад родилась Антония Поцци, «может быть, единственная подлинная женщина-поэт, которую видела Италия в ХХ веке» (Э. Монтале).
11 февраля родился поэт Юрий Поликарпович Кузнецов.
Бенгт Янгфельдт. Язык есть Бог. Заметки об Иосифе Бродском. – М.: Астрель: CORPUS, 2012. – 368 c.
Греет, как шампанское, Искристое хокку В новогодний вечер. .
В издательстве «Русский Гулливер» вышел сборник Аркадия Штыпеля «ВОТ СЛОВА».
Эмоциональная заметка о свойстве современной литературной мысли.
