Каждые два месяца муж улетает в горы, а я остаюсь внизу. Вот уже пять лет он изменяет мне с горой. Зовут её Джуга. Говорят, в переводе с адыгского Джуга — Чёрная. Впрочем, возможны варианты. Ещё Джуга — корневая часть фамилии одного очень известного политика.
Я ненавижу эту Чёрную гору. Я не могу удержать его внизу. Полгода он со мной, полгода — с ней. Под горой находится метеостанция, там он работает и живёт неизвестной мне горной жизнью. На метеостанцию нужно лететь на вертолёте, примерно полчаса от Красной Поляны.
День вылета часто переносят — говорят, небо закрыто, тогда он ждёт на кордоне Лаура рядом с канатной дорогой. Он, который ненавидит сидеть без дела, может ожидать борт сутками, однажды прождал целую неделю — небо, затянутое тучами, не желало открываться, и он смиренно ждал, точно жалкий проситель аудиенции у высокой госпожи.
Когда наша дочь подросла, он решил отвезти её на поклон к Джуге. Я небрежно спросила, нельзя ли и мне с ними, — и он, бросив на меня быстрый взгляд, подумал и кивнул. Я ликовала. Это была единственная возможность увидеть Её, мою чёрную соперницу.
С дочкой напросилась подружка, и вот в конце августа мы: я, две без недели пятиклассницы, мой муж, его напарник и ещё какие-то поклонники Джуги ожидаем вертолёт на Лауре.
Небо открыто — вертолёты снуют туда-сюда: под брюхом у них висят грузы на тросах — стройматериалы для олимпийских объектов. Наконец, нам звонят, что «кашка» (Ка-32) сейчас будет, все лезут в газик, на котором мы приехали, закрывают окна, захлопывают двери — и вот вертолёт, поднимая тревожный ветер, тарахтя, как сотня тракторов в страду, безостановочно вращая лопастями, будто чудовищное насекомое, сдуру нацелившееся на зелёный, но оказавшийся несъедобным лист, садится за хребтом машины.
Мужчины тащат в «кашку» ящики, рюкзаки, мешки с продуктами, мы с девчонками наперегонки бежим к вертолётной дыре, лица обдаёт горячим пыльным ветром, точно мы лезем в жерло готового ожить вулкана.
Дочка вцепилась в рюкзак с видеокамерой, подружка держит на коленях клетку с яйцами, я — сумку с помидорами-огурцами. За нами почти до самого потолка громоздится беспорядочная баррикада из ящиков, мешков с пустыми пластиковыми бутылками, коробок, перекрещённых скотчем. Мужчины, пригнувшись, стоят за баррикадой груза. Мы сидим; над моей головой вибрирует чёрная коробка, где крепится винт.
Вертолёт взлетает, под брюхом у него болтается ржавая железная клетка с толстыми прутьями, похожая на клетки в зверинце или цирке, примерно на четверть она заполнена мешками с солью — это для зубров и оленей.
Дверь в кабину к лётчикам отсутствует; вальяжный господин из начальников, с нарочитой щетиной на щеках и подбородке, с пистолетом на бедре, расположился чуть позади помощника командира, небрежно высунув локоть в раскрытое окошко. Девчонки поглядывают на него с неприкрытой завистью, впрочем, у них есть иллюминатор, в стекло которого они и упираются лбами, наперебой тычут пальцами: а вон озеро, а вон речка, а там водопад! Поросшие тёмными деревьями верблюжьи горбы гор так близко, что, кажется, вертолёт вот-вот зацепит клеткой верхушку самой высокой пихты и потянет дерево за собой.
Нет, не зацепил — расчёсывая травы на пробор, он сел на поляне, и тотчас мужчины выскочили наружу, в кружащийся ветер и торопливо принялись опорожнять клетку, выбрасывая соляные мешки на землю. Но вот «кашка» вновь в воздухе — тарахтит, распугав стадо зубробизонов: игрушечного вида звери на склоне, прянув в разные стороны, пытаются уйти от железного орла с винтом. В лихие 90-е начальники-отморозки охотились на зубров с вертолётов — звери ещё помнят о летучем враге-громобое, родовая память новых поколений.
Ещё несколько взглядов, брошенных вниз — на лесистые горбы, вдруг страшно придвинувшиеся, и вертолёт вновь садится, по-прежнему бешено вращая навершием. Прилетели!
Мужчины уже на земле, но кто-то остаётся в вертолёте — и вниз, в протянутые руки передаются коробки и ящики; мы с девчонками спешим выскочить из вибрирующего нутра, спускаемся по трём ступенькам, неуклюже прыгаем вниз и, вобрав головы в плечи, несёмся в сторону, за пределы очерченного пропеллером круга, туда, где трава стоит, а не клонится.
Оставшиеся индейским кружком сидят на корточках в траве, среди брошенных коробок; вертолёт, косо метнувшись в сторону, взлетает, пустая клетка маятником раскачивается на подвеске — ржавая добыча в когтях хищной птицы. Я толкаю девчонок, и мы бежим — в сторону, в сторону, железная клетка, кажется мне, вот-вот сорвётся вниз, нам на головы, память мигом подсовывает известный всем на Западном Кавказе случай: турист одиноко шагал в безлюдных горах, а с неба, из вертолёта, точнёхонько на забубённую головушку упал сорвавшийся груз.
Муж с рюкзачищем за плечами, с какой-то коробкой в руках догоняет нас и направляет по тропке, которая вьётся в траве и скачет вниз, вниз. Мы идём, на ходу глотая отцеженный, без добавок цивилизации, без канцерогенов, целебный воздух — свежий-свежий. Слева в отдалении — молодой берёзовый лес, настоящее чудо, на взгляд человека с Черноморского побережья. Справа, насколько хватает глаз, — альпийские луга. Метров сто книзу, и вон в пихтарнике мелькает бревенчатый домик, гостевой, отмечает муж, а вот и он — наш дом.
Какой он большой! Мы взбегаем по гулким ступенькам: длинный, обшитый досками коридор и двери направо и налево, как в общаге Литинститута. Сбоку сдвижная лестница — и девчонки тут же лезут на чердак, где, по слухам, скрывается кошка Дуська, сошедшая с ума после шумного вертолётного путешествия и решившая никогда больше не доверять двуногим. Мрачную Дуську девчонки не находят, а Шкалик, белый кот, для которого и привезли жинку из города, — вот он, хвост трубой, встречает гостей!
Шкалик, взращённый на консервах, не брезгует и охотой: однажды кот поймал улара — вдвое больше себя. Улара у него отняли, надавав охотнику по мордасам, но птица всё равно не выжила, пришлось отдать её кровожадному домашнему животному. У мужа и помимо улара длинный счёт к коту: тот переловил всех в округе землероек, отличавшихся крайней медлительностью. Но что с котом делать — неизвестно: Шкалика котёнком привёз мужик из другой смены, сменщик потом уволился, а кот остался.
Кухня, через коридор — комната с печкой, с рацией на столе в углу у окна, и дверь в дверь — комнатушки мужа и напарника, и наискосок ещё одна горенка, с двухэтажными нарами, — как раз для девчонок. Это обитаемая часть дома, остальные комнаты — холодные, нежилые, хотя в начале 1990-х, когда дом строился, планировалось, что тут всюду будут жить учёные, делать вылазки, чтобы наблюдать за флорой и фауной высокогорья.
А девчонки, как настоящие исследователи, уже отыскали тайную дверцу в подвал и внезапно обнаружили клад: ящики со сгущёнкой.
Содержимое одной из банок вмиг уничтожено, и подружки, страшно довольные, понеслись собирать липкими пальцами опята; грибы — младенцы и перестарки — роятся в пихтарнике, в двух шагах от дома, и шляпки у опят не коричневатые, как на побережье, а с рыжиной.
На Джуге остались трое мужчин: муж, его напарник Юра Арбузов и Лёня Синепостолович — телеоператор и проводник, остальные улетели дальше, на кордон Баня. Муж, загрузив рюкзак пустыми пластиковыми флягами и бутылками, ушёл на родник за водой — полтора километра туда да столько же обратно; я, чтоб не ударить в грязь лицом, бросилась чистить картошку. Юра с тачкой двинул на вертолётную площадку, за оставшимся грузом. Лёня отправился выбирать комнату для ночлега.
И вот муж повёл нас туда, откуда мы бежали почти без оглядки: оказалось, рядом с поляной, где садятся вертолёты, — метеорологическая площадка, утыканная марсианскими, на мой взгляд, измерительными приборами. Он показал девчонкам, как работают все эти градусники и флюгера (те мигом определили: ветер западный, 3 метра в секунду), и мы направились к дому.
Вдруг я замечаю нечто совсем уж сюрреалистическое: обок тропы через каждый десяток метров стоят чёрные фонари на чугунной ноге с ромбовидными головами — из тех, про которые Блок писал: «Ночь, улица, фонарь, аптека».
Очень петербургские такие фонари. Правда, стёкла в фонарные головы не вставлены и лампочек нет ни одной. Муж откликается на мой недоумённый взгляд: мол, а стёкла-то есть, лежат на чердаке, мол, думали свет провести к метеоплощадке, чтобы учёные и в сумерках прямо на ходу заносили в записные книжечки свои наблюдения. Какая-то социалистическая мечта, которая так и не сбылась, потому что вспыхнула в чьей-то голове на самом излёте старого мира.
Фонари посреди леса напоминают мне ещё что-то: да, вот — в «Хрониках Нарнии», которые я читала дочке лет пять назад, был такой литой чугунный фонарь, правда лондонский, не питерский.
Муж говорит, что свет в доме всё-таки есть, его вырабатывают солнечные батареи, всего 12 ватт, и свет нужно экономить.
И наконец мы садимся за общий стол, у окошка, в которое пристально глядят вдовые пихты; поев картошки с традиционной тушёнкой, выпив, кто разбавленного спирту, настоянного на травах, кто заварки из розовой кашки, отправляемся также в разные стороны: девчонки за малиной, обильно разросшейся на задах дома в могучей крапиве, я — к гамаку, подвешенному между двумя пихтами и похожему на суровые рыбацкие сети.
Смеркается — и заметно холодает. Я лежу в люльке гамака, по шею укрытая курткой, муж, качнув пару раз седые сети, удалился на стоящую наискось скамью, низкую, широченную, выцветшую от непогоды до серебряной белизны, с резными вздутыми подлокотниками, и посматривает оттуда благожелательно. Над моей головой, над верхушками пихт качается ковш Большой Медведицы, который вот-вот зачерпнёт нас: его, меня, лес, горы.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Путешествие по декорациям.
Не так давно в Англии прочно вошёл в обиход термин set-jetting. - Путешествие домой. Автобиография американского йога.
Третий отрывок из книги. - Убитая совком.
Калининградская область: уже не Пруссия, но и совсем не Россия. - Путешествие домой. Автобиография американского йога. Продолжение.
Второй отрывок из книги. - Путешествие домой. Автобиография американского йога. Начало.
Первый отрывок из книги. - Челябинск над и под землёй.
Летнее путешествие блогеров. Фоторепортаж. - Волшебные холмы старой Праги.
- Кинопутешествие из Москвы во Владивосток.
Не выключая кинокамеру. - Всё, приехали.
«Случилось страшное... у нас отняли свободу!». - Уездный финский городок.
Путешествия: Сортавала.
