28-летний молодой человек, до тех пор зарабатывавший на жизнь производством рекламных роликов, наконец-то накопил вместе с друзьями достаточную сумму и снял свой дебютный полнометражный фильм. Такие истории случаются каждый день. Но на дворе 1968 год, Никсон ещё не стал президентом, война во Вьетнаме в самом разгаре, а после новостей о потерях американского контингента психологические триллеры Хичкока уже лет пять как никого не пугают. Вскоре всё поменяется.
Ужас беспредельного насилия, сбалансированный качественным юмором, перевернёт киномир. Авторитетнейший журнал Readers Digest призывает общественность бойкотировать картину, но общественность уже не удержать. Фильм ужасов стал самостоятельным жанром, навсегда отделившись от триллера. На экраны вышла «Ночь живых мертвецов».
— Что вам может рассказать такой динозавр, как я? Я из другой эпохи, из другой эры. Вряд ли вам будет интересно. Интересно, правда? Ну хорошо, тогда слушайте.
Как всё начиналось, говорите? Очень просто. Мы сделали такую небольшую киношку, денег было очень мало, ни на что не хватало. Даже на цвет: он ведь должен был быть цветным. А пришлось снимать на дешёвую камеру, но в стильных чёрно-белых тонах (смеётся, огромного роста мужчина, косая сажень в плечах, могучий когда-то, а сейчас сгорбленный, с трясущимися руками, не сумевший самостоятельно налить воды в стаканчик, этот человек вообще всё время смеётся).
Мы тогда были молодыми и плохо умели просчитывать бюджет. Показали его в паре кинотеатров, с которыми договорились заранее. Вообще-то народ от него нос воротил — слишком кроваво и жестоко. Я ни о чём большем и не мечтал. Сняли — и то хорошо. Но потом картина вышла в Европе… Это было что-то! Если бывает в жизни триумф, то это был он. Фильм всё показывали и показывали, в Германии, во Франции, в Италии. Резонанс был огромным. Они все кинулись про него писать, представляете, все эти журналисты, и писали так страстно, так они его переживали, обдумывали — смешно: мы сами над ним столько не думали. А потом и американские критики пригляделись — о, говорят, об этом фильме везде написали, надо его посмотреть и тоже написать. Фильм вернулся в США и стал хитом. Его показали, кажется, везде. Вот тут я, честно говоря, перепугался. Там в фильме много политического подтекста, ну война во Вьетнаме, помните? И мы были уверены, что никто ничего не поймёт, а все поняли и написали.
Сейчас-то я понимаю, что всё там было довольно очевидно, вилами по воде писано. Ну а что вы хотите? Мы были ребятами из 60-х, мы были рассержены внешней и внутренней политикой США, нам казалось, что 60-е навсегда изменили мир и осталось только чуть дожать этих упрямцев, которые не желали признать, что мы победили. Собственно, мои зомби родились из метафоры. Зомби — законопослушные американцы, которые делают, как им говорят, даже не задумываясь, кто и зачем говорит, словно вообще отключив мозги. Все эти парни, радостно ехавшие во Вьетнам, — они слушались, даже если им приказывали поедать человеческую плоть. Ну, это я фигурально, такая вот метафора. Я, кстати, потом порадовался, что фильм вышел чёрно-белым. Конец 60-х оказался мрачным, я бы сказал, что царили тьма и разочарование, всё становилось хуже.
У меня в фильмах женщины часто держатся лучше мужчин. Ну, в экстремальной ситуации — вы заперты в доме, вокруг толпа зомби. Меня всё время спрашивают, что, мол, я за эмансипацию, считаю, что женщины сильнее? Да нет, это я всё ещё извиняюсь за «Ночь» — у меня там столько женщин гибнет, я тогда не думал о политкорректности (смеётся).
Хотя нет, почему же не думал. Главный герой у меня — негр, Дуан Джонс. Вообще-то никакого кастинга не было, мы собирали народ по окрестным театрам. Но я твёрдо верил, что это должен быть афроамериканец, поскольку движение за права негров тогда ещё переживало не лучшие времена, не так уж и ясно было, победит расизм или демократия. Помню, как я приехал в Нью-Йорк встречаться с продюсером, мы сидели в машине и слушали передачу по радио об успехе фильма. Все тогда обсуждали: надо же, главный герой — негр. Знаете, тогда такая мелочь могла придать чернокожему населению большой вес — вроде как они тоже могут играть главные роли в успешных фильмах. А потом мы как раз услышали, что в Мемфисе застрелили Мартина Лютера Кинга…
Потом? Потом много разного было. Я же не только про зомби снимал, это уже сейчас так принято считать. Ну, у меня были и «Время ведьм» , и «Сумасшествие», и «Мартин». Прошло 10 лет, и мне вдруг написал Дарио Ардженто . Знаете, кто это? Папа Азии Ардженто, наверное, вы её сейчас лучше знаете. Я, конечно, знал тогда, кто он такой, но лично мы никогда не общались. А тут он сам нашёл меня через агента и написал. Ему тоже очень нравились мои зомби, и он предложил продолжить эту историю. Я сказал: «Конечно!» — и полетел в Рим. Вместе мы быстро написали сценарий, а Дарио ещё и музыку написал.
Мне нравилось то, что мы тогда делали. Я, правда, не думал о «зомби-фильмах», как их потом стали называть. Зомби были метафорой, платформой для того, чтобы свободно говорить о чём хочется. На месте зомби могла бы быть любая напасть. А фильм — он просто о людях, о том, как они себя ведут, когда попадают в полностью враждебную обстановку.
Мне всё время говорят про противостояние живого и мёртвого. Я считаю, что об этом нельзя думать нарочно: ну какое тут может быть противостояние? Ну я придумал зомби, а мог бы придумать инопланетян или ещё какую-нибудь ерунду. Человека всегда пугает чужое, чуждое. Это может быть всё что угодно, главное, чтобы оно не было похоже на него. В прямом смысле, даже если на самом деле это карикатура на человека. Нет, все мои «Живые мертвецы» — они о людях. Вот кто действительно живые мертвецы. Я, конечно, понимал, что мои фильмы могут пугать, разумеется. Чуть-чуть, но ведь это же интересно! Это закон жанра, как же иначе? Если ты знаешь, как делать такое кино, ты его сделаешь примерно так. Я не собирался играть на нервах и пугать людей. Я хотел заставить их думать. И мне сложно воспринимать свои ужастики всерьёз. Если честно, так до конца и не могу поверить, что кто-то их реально боится. Это же смешно. Очень смешно.
И мне совсем не кажется, что я изобрёл жанр или как-то там на него повлиял. Зомби были и до меня, а интерпретаций всегда бесконечно много. У меня вот, скажем, зомби умеют бегать — ну я так придумал, для удобства. А кто сказал, что они умеют бегать? Понятия не имею, я их не встречал…
На самом деле я родом из старого кино. Я люблю ужастики, но мне совсем не нравится, какими они стали сейчас, уж простите меня. Когда я начинал, я понятия не имел, что надо делать, как писать сценарии, чтобы они были живыми, — да что там, актёры без спросу переделывали мои сценарии и играли по-своему, и у них получалось куда лучше, чем в оригинале. Ну а потом я придумал и стал копировать ходы у Шекспира. Я очень люблю Шекспира и думал тогда, что вряд ли кто-то распознает ход. Так пошло куда лучше. А сейчас? Новые технологии, говорите? Дорогие спецэффекты, компьютерная графика? Да, я знаю, мы всё делали на коленке, денег не было даже на то, чтобы нормальные эскизы нарисовать. Ну и что ваша графика? Все эти вампиры, которые носятся по экрану туда-сюда — вжик! — как насекомые. Увольте, я предпочитаю замедленное действие, хорошее чувство юмора. Юмор — это самое главное. До сих пор люблю «Весёлые мелодии» (смеётся) . Я всегда рассчитывал так: чуть-чуть технологии, мало света, немного морали, побольше идей, много юмора и много развлечения.
На чём я вырос? Да всё просто, на Ричарде Мэтисоне , конечно. Слышал, что его «Я — легенда» экранизировали… жалко, мне это тогда в голову не пришло. Хотя ладно, не жалко. Мне нравится моя зомби-эпопея. Надо же, всё это начиналось как шутка, метафора. А гляди ж ты, зомби, кажется, стали новыми людьми. Но я сделал то, о чём мечтает каждый режиссёр. Создал свой маленький мир, одно целое из нескольких частей. Я снял отличные полнометражные фильмы, пусть они выпущены студиями, но делались абсолютно независимо, так, как я хотел. У меня были лучшие в мире партнёры и актёры, чего ещё желать?
Новых проектов? Есть несколько проектов. Главное ведь деньги, на что дадут бюджет, то и буду делать. Говорите, попал на Венецианский кинофестиваль впервые в своей карьере ? Да, порадовали меня. Не знаю, дадут ли мне теперь больше денег. Когда я снимал «Землю мертвецов», Warner Brothers дали мне 15 миллионов. Друзья говорили, что это копейки для фильма. Глупые, я был по-настоящему счастлив! Мне дали возможность доделать то, что я так хотел.
Теперь не знаю. Есть пара сценариев… Но у меня такое чувство, что народ перестал понимать мои фильмы. Никто уже не видит никаких идей, только боевик, зомби и убийства. Наверное, разучились видеть. Теперь вряд ли много денег дадут. А в моём возрасте и с моим здоровьем — я не знаю, сколько мне ещё осталось. Один фильм? Может, два? У меня уже нет сил сражаться за бюджеты, пожалуй, сосредоточусь на том, под что будут деньги. Хотелось сколько там осталось посвятить фильму, а не возне с деньгами. А чего ещё тут скажешь?
