Дарвин показал человеку, что он некоторым образом животное. Милль объяснил, чем это животное отличается от всех остальных. В отличие от других животных, человек способен манипулировать собой — выбирать образ жизни и формировать свой характер. Но чтобы эта природная способность человека была реализована, ему нужна свобода мысли и действий. И эта свобода должна быть ему предоставлена.
Немногим более 150 лет назад (1859) были опубликованы две книги: «Происхождение видов» Чарльза Дарвина и «О свободе» Джона Стюарта Милля — два замечательных документа эмансипации человеческой личности, глубоко связанные друг с другом общей темой, как хорошо видно из нашего времени. Дарвин объяснил человеку его ретроспективу на стреле эволюции, а Джон Стюарт Милль наметил перспективу.
Дарвин показал человеку, что он некоторым образом животное. Милль объяснил, чем это животное отличается от всех остальных. В отличие от других животных, человек способен манипулировать собой — выбирать образ жизни и формировать свой характер. Но чтобы эта природная способность человека была реализована, ему нужна свобода мысли и действий. И эта свобода должна быть ему предоставлена. Трактат Милля — апология свободы с сильным привкусом религиозного учения, несмотря на сугубый рационализм его дискурса.
Свобода у Милля — общественное благо. Потому что свободная личность производительнее (Адам Смит), чем несвободная, и имеет больше шансов на «счастье», на чём настаивал в своё время сам Милль. Сейчас мы с полным основанием можем подозревать, что свобода — условие дальнейшей эволюции индивида и, главное, коллективностей, то есть культуро- и социогенеза. Выживание человека как вида зависит, как можно думать теперь, от его способности варьировать формы коллективного существования. Без преувеличения можно сказать, что Милль первым почувствовал, в каком направлении идёт дальнейший процесс всеобщей эволюции или даже должен идти, чтобы не прекратиться.
Эмансипация индивида, разумеется, началась раньше, но ко времени Милля в Европе, переходившей к модерну и напуганной ускорившимся распадом традиционных институтов, люмпенизацией широких масс и нарастающей отчуждённостью индивида, усилилась как раз противоположная тенденция. Набирала силу культурная реставрация. Консерватизм, возникший сперва как вторичное идеологическое явление (реакция на либерализм, как недавно очень ко времени напомнил и разъяснил на этом сайте Денис Драгунский ), в середине XIX века выглядел интеллектуально более внушительно, чем либерализм. Милль плыл не по течению, а, скорее, против течения и, как оказалось позднее, сильно помог ещё раз изменить течение. Решительный шаг вперёд был сделан уже поколениями, воспитывавшимися после Милля, читателями его трактата; в ещё довольно тёмном XIX веке его трактат был одним из главных бестселлеров — почти как «Гарри Поттер» в блистательно просвещённом сегодня.
Милль выступает против самоограничений индивида, против ограничений свободы индивида со стороны общества и против ограничений свободы индивида и общества со стороны государства.
Разумеется, Милль прекрасно понимал, что совместная жизнь индивидов невозможна вообще безо всяких ограничений свободы. Сам Милль говорил, что «свобода одного кончается там, где начинается свобода другого». Граница эта, разумеется, подвижна и конвенциональна и, к слову, поддерживается в ходе свободной дискуссии. Милль в своём трактате даёт некоторые уточнения, как эта граница должна определяться. Но где бы она ни проходила от случая к случаю, Милль настаивает на том, что свобода — это норма, а её ограничения — это либо рационально обоснованные исключения, либо патология. Индивид имеет право на любые пороки и безумства, если при этом он не наносит ущерба никому, кроме самого себя. Причём сфера поведения, безвредного для других, у Милля максимально расширена. Если поведение индивида вызывает моральное возмущение и эстетическое отвращение у соседей, то, пожимает плечами Милль, пусть они оставят свои чувства при себе: свобода общественно полезна и общественное благо важнее, чем их чувства. Такова у Милля рационализация терпимости. В старом советском анекдоте (я его сильно упрощаю) Черчилль объясняет Сталину: у вас, говорит Черчилль, ничего нельзя, кроме того, что можно, а у нас всё можно, кроме того, что нельзя. Черчилль был глубокий либерал; он учился в хорошей школе, где трактат Милля был обязательным чтением.
Государственная цензура индивидуального поведения волновала Милля скорее как опасность, чем как злоба дня. В старой Европе вплоть до времени Милля вмешательство государства в индивидуальные жизненные практики и в свободу самовыражения (включая свободу высказывания) ещё не было актуально. Не потому, что тогдашнее государство было таким уж благожелательным к личным свободам, разрешительно-либеральным, а просто потому, что у него руки не доходили чисто технически, государство тогда ещё концентрировалось на других прерогативах, никто ещё не отдавал себе отчёт, как широка может оказаться сфера потенциальной свободы индивида, поскольку жизнь была скудна содержанием, и, наконец, прерогатива регулирования нравов тогда принадлежала церкви и общине. Так называемая просвещённая монархия примерялась к роли «воспитателя масс», но в эпоху «великой трансформации» (особенно на родине Милля) эта инициатива была надолго почти заброшена.
Поэтому Милль был больше озабочен давлением на индивида со стороны общества. Со стороны разных институтов как агентуры нормативной репрессивности и (или) со стороны большинства, то есть доминирующего общественного мнения. Возникавшее у него на глазах конституционное государство в его представлении должно было взять на себя роль защитника свободы. Милль не очень надеялся, что сами индивиды, общаясь друг с другом, будут уважать свободу соседа больше, чем свою собственную. Индивид хочет скорее господства, чем свободы, во всяком случае роковым образом путает эти два блага. Либеральное государство, по Миллю, должно следить за тем, чтобы один свободный индивид не переходил границу, где его свобода наносит ущерб свободе другого индивида. Корни этой логики нетрудно обнаружить у двух предшественников Милля — Гоббса и Локка с их представлениями о государстве как арбитре.
Со времени Милля многое изменилось. Либеральная концептуализация государства, как он и надеялся, худо-бедно утвердилась, хотя не сразу и не везде. Правовая защищённость частной жизни и терпимость, а в другом плане всеобщее избирательное право, свобода совести и свобода публичного выражения мнения (отсутствие формальной цензуры) — всё это теперь привычно, как стакан воды и кусок хлеба, по меньшей мере как авторитетный образец.
В то же время государство в своём дальнейшем развитии опасным образом обнаружило тенденцию (как в форме острых приступов, так и хронически нарастающую) к контролю над индивидом, авторитарно-патерналистский цензурный синдром, и если бы Милль писал свой трактат сейчас, то его больше беспокоила бы, вероятно, репрессивность государства, а не других форм коллективностей. Похоже, что 150 лет спустя потенциальные агентуры репрессивности поменялись местами. Для свободы индивида на первый план выходит возможность выбора между разными общностями, обладающими корпоративной автономностью от государства. Они, даже конфессиональные секты, хотя и не все, оказываются защитниками личности от посягательств государства.
Вместе с тем проблема репрессивности общества в лице его консолидированного большинства отнюдь не потеряла актуальности, но обнаружила новые стороны.
Освобождение нравов зашло далеко: некогда скандальный либертинаж теперь стал нормой и в положении девиантного меньшинства оказались теперь скорее пуристы. А их попытки напомнить, что граница между дозволенным и недозволенным, может быть, слишком сильно сместилась с точки зрения общественного блага, сейчас почти не слышны.
И это напоминает нам о более общей проблеме. Либеральной конституции, может быть, достаточно для саморазвития индивидуального характера, но для того, чтобы эта индивидуальная активность была бы добавлена в совокупный человеческий капитал и получила бы шанс продуктивно участвовать в процессе культурогенеза и социогенеза, нужно, чтобы общество было к ней достаточно чувствительно, для чего в первую очередь достаточно осведомлено. Словами Милля, «ложные суждения и вредные практики постепенно отступают под давлением фактов и аргументов, но, чтобы произвести нужный эффект на сознание, они должны быть сперва доведены до сведения его субъекта».
А это требует весьма эффективной «архитектуры» общественного мнения. В трактате Милля 150 лет назад эта проблема, конечно, ещё не обсуждается, но там есть пассаж, который может быть использован как исходная позиция для этого обсуждения. Это одновременно и один из самых характерных и знаменитых фрагментов его трактата. Вот этот пассаж:
- «Во-первых, если кому-то не позволяют высказать мнение, то следует помнить, что он на самом деле может быть прав. Отрицать это значит претендовать на нашу непогрешимость.
Во-вторых, хотя запрещённое мнение может быть ошибочным, оно может содержать и очень часто содержит долю правды, а поскольку превалирующее мнение по любому предмету редко содержит или никогда не содержит всей правды, только столкновение противных мнений даёт возможность обнаружить остальную часть правды.
В-третьих, даже когда принятое мнение не только правдиво, но полностью правдиво, если оно не подвергнуто суровому и пристрастному испытанию, оно станет для всех, кто его принял, предрассудком без понимания или ощущения его рациональных оснований.
И не только это, а, в-четвёртых, смысл важной доктрины может быть потерян или ослаблен, и она потеряет влияние на характер человека и его поведение; догма, признаваемая только формально, бесполезна и только путается под ногами, мешая выработке реального и искреннего убеждения на основе разума и личного опыта».
Со времени Милля масса вербально активных индивидов выросла на несколько порядков. И почти все вербально активные индивиды, реализующие себя и доносящие до сведения города «своё» мнение, повторяют одно и то же. Под прессом идей, овладевших массами и ставших таким образом материальной силой, в безбрежном болоте воспроизводимых бездумно (Милль), но при этом ещё и переживаемых как «собственное мнение» предрассудочных банальностей, здравая и живая, критическая и скептическая неконвенциональная мысль не видна и не слышна. Её поражения в ХХ веке следовали одно за другим. Начиная с разгула социальной инженерии после Первой мировой войны вплоть до недавнего финансового краха, который, как теперь стало ясно, предвидели многие, чей голос остался не услышан на фоне стадного воспроизведения господствующих догм.
И это, увы, не только результат порабощения личности злонамеренными властями, как предпочитают думать имитаторы либерального сознания, но также (если не в первую очередь) парадоксальный результат освобождения личности. Чтобы вырваться из этой ловушки, либералам нужно не повторять заученные наизусть лозунги, а основательно подумать, начав с перечитывания замечательного трактата Джона Стюарта Милля. Иначе свобода, которая то ли завоёвана индивидом, то ли предоставлена ему благожелательно-либеральным сувереном, то ли свалилась на него с неба, никому не пойдёт впрок.
