Проблема Москвы не в том или ином генплане. А в том, что всё большее число её жителей утрачивает личное отношение к городу. Чтобы такое отношение возникло, чтобы у человека сформировался «московский дух», полагает Дмитрий Стахов, в Москве нужно родиться и жить, причём на протяжении нескольких поколений.
Эти тезисы автора спровоцировали бурную полемику в редакционной рассылке «Часкора», избранные места из которой мы посчитали возможным привести в виде приложения к статье. Читайте и возмущайтесь!

Когда-то, много лет тому назад, ещё в самом начале «пятнадцатилетки» Лужкова по раскурочиванию «порта пяти морей», я брал интервью у одного очень известного архитектора. Крупного специалиста по градостроению.

То, что происходит сейчас в Москве, иными словами как уничтожение трудно описать. Вокруг меня стоят дома, ресурс эксплуатации которых — 300 лет ещё. Но на карте Москвы их УЖЕ нет. И даже если мэр со всеми его заместителями провалится прямо сейчас в геенну огненную — ничего не изменится. Это банки и за всё уже заплачено. А вот сколько простоят донстроевские замки на песке — большой вопрос.

За нами — Москва!

Стоящего на консервативных, охранительных позициях. Занимающего серьёзную должность. Он встретил меня настороженно, но, выслушав первый вопрос, сразу перешёл к трансляции своих взглядов. Мол, прежние советские градостроительные мероприятия в Москве были преступлением, Москва потеряла свою неповторимость, её искорёжили, изломали, испортили. Я пытался хоть как-то прервать этот поток. Задал вопрос: как быть, когда надвигается автомобильный бум? Ведь Москва не рассчитана на резкое увеличение числа машин, тем более тех, что вот-вот окажутся в частном владении москвичей? Консерватор-охранитель задумался. И в нём победил не идеолог, а градостроитель. Профессионал. «Знаете, есть два решения транспортной проблемы. Первая — сделать под Кремлём развязку. Вторая — снести Кремль. Третьего не дано». Говорить, что потом он вычеркнул из интервью эти слова, излишне: мы же в России живём, здесь интервью правят, за слова свои не отвечают… Впрочем, я отвлёкся…

…Моя мать родилась в квартире, окна которой выходили на храм Христа Спасителя, ещё не снесённый. Потом, после ареста деда, квартира перешла к новым владельцам. Сам я — в доме по соседству, на котором висит мемориальная доска художника Тропинина. В одном из первых домов, построенных в Москве после пожара 1812 года. Если быть совсем точным — в роддоме им. Грауэрмана. Когда-то это считалось неким знаком принадлежности. Сказанное вовсе не означает, что все там родившиеся стали обязательно хорошими, выдающимися, знаменитыми и прочее. Там родились самые разные люди. Но позволю себе всё-таки выделить одну общую для них черту. Все они были москвичами. Они были пронизаны московским духом. Опять же таки сказанное вовсе не означает, что этот дух — обязательно дух хороший. Благоуханный. Нет, конечно. У него могли быть такие нюансы, что от них вполне могло и стошнить. Но дух города на то и дух города, что вмещает в себя всё многообразие его, так сказать, ароматов. От миазмов до благовоний. И вот с этим духом, именно с ним, произошли самые серьёзные, я бы даже сказал — фатальные, катастрофические изменения. Кое-где, в кое-ком он ещё ощущается. Но сказать «здесь московский дух, здесь Москвою пахнет!» больше нельзя. Тут можно пропеть-проорать вслед за бравым солдатом Швейком: «Помер, вышел весь!» Да, есть оптимисты-рационалисты, которые возразят: просто дух Москвы стал другим. Возможно, они и правы, но другой дух означает и другой город. Не Москву.

Другой дух означает, с моей точки зрения, в первую очередь отношение к труднообъяснимым составным частям городской жизни. И лужковское пятнадцатилетие, его многотрудные усилия по перестройке всего и вся стали логичным продолжением предыдущих усилий. Просто они нашли источник не в идеологических установках («Отречёмся от старого мира!», «Сделаем Москву образцовым коммунистическим городом!» и прочее), а в бизнесе. В деньгах. В «бабле». Дух начал выходить значительно раньше, ещё в начале 60-х прошлого века. Тогда жителей коммуналок (мы жили в квартире с двадцатью одним соседом, один сортир — к унитазу, на водопой, приходили огромные крысы, — три рукомойника, четыре четырёхкомфорочных плиты) из центра города начали переселять в пятиэтажки на окраине. Приехав через некоторое время в свой старый район, я был поражён тем, что улицы опустели. В оставленные коммуналки, после косметических ремонтов, въехали бесчисленные совконторы. Поэтому никто не гулял вечером. Некому стало ходить друг к другу в гости. Почти вымер воспетый Межировым Лебяжий переулок. Даже в бассейн «Москва» попасть стало значительно легче. Многие ходили туда после работы из-за отсутствия горячей воды; и помоешься, и поплаваешь, теперь же прежние посетители плескались в установленных в совмещённых санузлах «хрущёвок» малогабаритных ваннах. Нет, уехали не все, кто-то остался, но основными жителями оставшихся коммуналок стали новые жители города. Те, кто приехал в Москву совсем недавно. Потом, ближе к 90-м, многие коммуналки стали превращаться в квартиры на одну семью. Не могу сказать, что это было массовым явлением, но в той квартире, где жил я когда-то, поселился один известный гинеколог с семейством. А уж потом все эти квартиры заселили настоящие «крутые». Во всяком случае, когда я попытался фотографировать дом, где родилась моя мать, окна которого вновь выходят на храм Христа Спасителя, меня снимали минимум три камеры видеонаблюдения, поговорить вышли четыре охранника. Как я выжил, как я спасся…

Забота о городе требует некоей иррациональности, которую невозможно выразить объективными показателями, цифрами, уровнем комфортности и т.д. То есть эта забота предполагает такую позицию, в соответствии с которой нечто сохраняется просто потому, что «так было» и «таким я это помню с детства», а не потому лишь только, что какое-то ведомство повесило на дом табличку «Памятник архитектуры».

Редакционная дискуссия о колонке Д. Стахова

Посему рискну предположить, что проблема Москвы даже не в том или ином генплане. Она в том, что город сам по себе никому не нужен. Он не представляет ценности на каком-то глубинном, очень личностном уровне. Он что угодно — овощная грядка, пространство для архитектурных экспериментов, идеологическое поле, историческое место, место для оттяжки или гонок на байках и т.д., но не пространство личное, своё, скреплённое то ли генами, то ли воспоминанием о разбитом в драке с котовскими ребятами носе. Был такой, снесённый ещё большевиками в канун приезда президента Никсона, квартальчик с проходными дворами, Котовка, выходивший прямо на площадь перед Боровицкими воротами Кремля. Можно счесть это поэтической вольностью или самолюбованием, но вкус той крови, смешанной со слезами-соплями, я ощущаю до сих пор. И теперь, когда просто количественно город увеличился раз в семь, когда сюда приехали («Понаехали тут!») все кому не лень, его ненужность особенно выпукла. Время, когда ещё можно было порассуждать на тему «Город для людей или люди для города?» упущено. Эти люди, точнее, их подавляющее большинство, большинство определяющее, не может и не хочет озаботиться поиском ответа на этот вопрос. Они могут искать ответ на вопрос, почему не вывозят мусор, почему не там поставлена автостоянка, почему закрыли любимый магазинчик, но их не волнует вопрос «духа». В первую очередь потому, что у них другой дух. Свой. Они не задумываются над этим, но он определяет их отношение к Москве. Это дух Саратова и Ростова, Махачкалы и Грозного, Питера и Екатеринбурга. Или — деревни Большие Грязищи. Ни в коем случае не буду утверждать, что дух Больших Грязищ плох сам по себе или что он хуже московского. Просто он другой. Он силён, пассионарен, а московский слаб, рецессивен. И проникнутый пассионарным духом без каких-либо колебаний примет решение о сносе памятного чем-то дома. Для него — ничего личного, бизнес или выполнение должностных обязанностей. Подумаешь — домик! До-о-мик! Проснитесь! Оглядитесь! Новый век на дворе. Вокруг этих домиков шуршат шинами длинные блестящие автомобили, на первых этажах — дорогие и очень дорогие магазины. Для сидящих в авто и посетителей магазинов «домики» лишь стены. Ладно, успокойтесь, ломать всё не будем, оставим фасад. Ух, извините, было короткое замыкание, домик сгорел, но у нас есть документация, мы вам построим такой же. И вы ещё не довольны? Ну вы, москвичи, даёте!

Поэтому — буду честен, — это уже давным-давно не мой город. Меня никто не спрашивает, каким я его вижу, что с моей точки зрения надо бы сделать, буде меня спросят, непонятно, да мне и сказать-то нечего, кроме ламентаций по поводу духа. Я же профессионал. Ну, предположим, я помню, как покойный отец, опытный и знающий архитектор, говорил, что решить многие московские вопросы проще простого, но всё упирается в тот же дух. Если угодно, в личные амбиции, одну из ипостасей духа. Но — и тут я ничего с собой поделать не могу — у меня появились личные враги. Люди, которых я никогда воочию не видел, с которыми я никогда не разговаривал, которые и не подозревают о моём существовании. Их список длинен, но отмечу а) художника Шилова, которому не могу простить, что его галерея в доме, где когда-то жила моя первая любовь, б) художника Глазунова, втиснувшего свою галерею в здание бывшего Дома культуры и техники, куда я когда-то ходил в изостудию, и в) обобщено — вся эта публика, поселившаяся со своими фитнес-центрами, охранниками, собачками на так называемой золотой миле и в доме, где родилась моя мать. Не скрою, что последним я самым постыдным образом завидую, но зависть и вражда, согласитесь, близнецы-братья.

Правда, у меня всё-таки есть идея. Она заключается в том, чтобы создать некий экспертный совет москвичей. Звучит неполиткорректно, но включать туда только тех, кто проходит временно-пространственный тест на «московскость». Этот совет не будет иметь права вето в градостроительных инициативах Лужкова ли, его гипотетических наследников, его противников etc., он просто должен будет полностью информирован о всех начинаниях и иметь возможность заявить свою точку зрения. Как общую всего совета, так и частную его членов. Если хотите — это будет дань традиции. Ведь такие, как я, москвичи в третьем поколении, явление далеко не редкое. Куда ни плюнь — нас десятки тысяч. Но вот я знаю таких, кто ведёт свою московскую родословную с конца XVIII века, а один мой хороший знакомый вообще с середины XVII-го!

Кстати, очень известный архитектор, ныне находящийся в добром здравии и ясном уме, отказался от нового интервью. Процитировал Салтыкова-Щедрина, то место про снос города Глупова и строительство нового на новом месте, а потом, взяв серьёзный тон, заявил, что, с его точки зрения, все проблемы города решаемы, даже транспортная, нужна только воля и понимание того, что такое московский дух. То есть практически повторил слова моего отца, с которым долгие годы был в настоящих контрах. Я переспросил, а сам он понимает? Понимает что такое московский дух? Нет ещё, но уже начинаю чувствовать, ответил этот очень пожилой, заслуженный и хороший человек…

От редакции:

Эта колонка Дмитрия Стахова вызвала бурное обсуждение в редакционной рассылке сотрудников «Часкора». Мы сочли возможным опубликовать внутриредакционную переписку, считая, что она будет интересной читателям, которых также просим высказывать свои мнения.

Прочитать обсуждение колонки можно здесь.