Будет ли уместен Христос в Арканаре братьев Стругацких? Эльфы, гномы и пингвины. От цветочного креста к падшему Серафиму. Капитализм как фактор интерпретации романного (анти)героя.
Поговорим о современной прозе. Точнее, о главном герое современной прозы.
Сюжетные обстоятельства опрокидывают его, ставят вверх ногами, то отправляя к гномам и эльфам, то заставляя выяснять отношения с религиозной ортодоксией.
А он приземляется на четыре лапы.
Капризный жанр
Фэнтези триумфально распространяется по российской литературе.
Лично мне этот жанр не шибко нравится (я предпочту старую добрую научную фантастику).
Но что поделать, если сама эпоха подталкивает всех увлекаться эльфами и рунами?
Полтора года назад в колонке «Таинственные знаки» я уверенно утверждал: «…повесть в жанре фэнтези почти наверняка не возьмут ни в «Знамя», ни в «Наш современник», ни в «Звезду» — даже если она будет хорошо написана» .
В «Знамя», «Наш современник» и «Звезду», наверное, такую повесть и сейчас не возьмут.
А в «Новый мир» взяли вот.
(Вообще «Новый мир» — самый чуткий к тайным веяниям времени литжурнал.)
Передо мной два текста в жанре фэнтези: повесть Виталия Каплана «Прощание с луной» («Новый мир», 2010, № 12) и рукопись романа майкопского прозаика Сергея Лебедева «Корпус корректоров» (Книга первая: «Путь на небеса»).
На этих примерах хорошо видно, что для жанра фэнтези полезно, а что неполезно.
Ведь жанр-то не так прост, как кажется. Можно сказать, что фэнтези — это чрезвычайно капризный жанр…
К примеру, Виталий Каплан решил скрестить фэнтези с христианским дискурсом…
(Замечу, что фэнтези без того жанр христианский по определению; его основатель Толкиен — убеждённый христианин, а второй его основатель — Клайв Льюис — и вовсе богослов-миссионер; исламского фэнтези или индуистского фэнтези не существует).
«Прощание с луной» начинается как чистейшее фэнтези, а заканчивается — как история о святой мученице.
(Нет, это не житие; скорее это показательная «притча выбора» типа «Сотникова» Василя Быкова или «Дульсинеи Тобосской» Александра Володина.)
Доброй целительнице тётушке Саумари повстречался незнакомец Алан. Он оказался проповедником веры Христовой. В мире Саумари о христианстве никто ведать не ведает; этот мир — языческий. Власть облыжно обвиняет Алана в подстрекательстве к бунту.
Тётушка Саумари (по своим убеждениям стихийная атеистка конфуцианского толка) спорит с Аланом, не соглашается с ним; но она добрая душа и потому ради спасения гостя добровольно отдаётся в руки властей.
От неё требуют лишь одного — отречения от креста. Саумари, удивляясь себе, не отрекается, всходит на костёр, становится первой в своём мире христианской мученицей и после смерти успешно проходит воздушные мытарства…
Что-то во всём этом не то…
Разумеется, Христос пришёл со Спасением ко всем людям. Но Христос пришёл именно что к людям (а не к эльфам, пингвинам или треугольникам). Надобен ли Христос литературным персонажам? Ведь многие персонажи — люди только внешне; по сути они человекоподобные пингвины или говорящие треугольники. Крестить таких персонажей — повторить ошибку героя романа Анатоля Франса.
Скажу больше: не всякие социальные системы, созданные фантазией литераторов, нуждаются во Христе…
Будет ли уместен Христос, допустим, в Арканаре братьев Стругацких?
Между прочим, «Прощание с луной» как раз перекликается с «Трудно быть богом». Алан — посланец иной (христианской) цивилизации; эта цивилизация неизмеримо выше той, куда он прибыл; но и у алановской высшей цивилизации, судя по всему, есть свои проблемы. Случай дона Руматы…
Но дон Румата сражался за просвещение; и начатки просвещения на Арканаре уже имели место (арканарцы даже до книгопечатания дошли своим умом).
Тогда как Алан, подобно взбесившемуся конкистадору, насаждает то, к чему нет совершенно никаких предпосылок.
Ибо в социуме, описываемом Виталием Капланом, христианство понимать нечем. Здесь нет драйверов для запуска христианства. В этом мире христианство — не более чем «белый магизм», а крест — не более чем амулет.
Вот что значит врываться со своим уставом в чужой вертеп, со своей миссией — в чужой жанр (притом, как я заметил выше, в жанр по своему генезису христианский).
В отличие от Виталия Каплана, Сергей Лебедев воздержался от жанровых экспериментов, продемонстрировав фэнтези в чистейшем виде.
В мире «Корпуса корректоров» три расы: эльфы, гномы и люди; ныне все они находятся в состоянии непрекращающейся войны (хотя некогда жили дружно). В этот мир случайно попадает человеческий ребёнок (не человек-автохтон, а человек-пришлец); он оказывается на территории эльфов. Эльфы дают ему имя Тэй (то есть «раб»; эльфы относятся к людям как к рабам).
В юношеском возрасте Тэй влюбляется в наставницу — юную эльфийку Элю. Внезапно Тэя захватывают лазутчики людей. Человекоэльфёныш Тэй прилагает все усилия, чтобы выжить (для этого ему надо не угодить в сети инквизиции), — он делается рабом трактирщика, затем взят в школу гладиаторов, благодаря знанию эльфийского боя выигрывает все сражения, становится вольноотпущенником, участвует в войне с гномами и в конце концов достигает предела карьеры — входит в Синклит Двенадцати Верховных.
Всё это время Тэй продолжает любить Элю, в финале романа жертвуя своей жизнью ради её спасения.
По этой фабульной конструкции видно, что жанр фэнтези в своём чистом виде — не фантастика (в «Корпусе корректоров» от фантастики лишь магические приёмы, но они легко могли бы быть и «просто приёмами» — безо всякой магии).
И здесь так явно просвечивают сюжетные силовые линии старинного жанра — романтического «романа пути» (молодой герой волей обстоятельств попадает в разные страны, проходит через приключения и схватки, обретает любовь и по ходу действия мужает). Прямо-таки Вальтер Скотт, Жорж Санд и Стивенсон в одном лице…
(Ничего удивительного; как я неоднократно говорил, ныне романтизм живее всех живых.)
Интересны два момента…
Во-первых, у главного героя «Корпуса корректоров» сложности с социоиерархической самоидентификацией. У него два имени (не считая родного-исконного). Эльфийское имя Тэй, означающее «раб», и человеческое имя Высший (так эльфы именуют себя по отношению к людям, и так люди иронически зовут эльфов — эльфов по крови или эльфов по духу). В социуме эльфов Тэй — наинизший; в человеческой цивилизации он легко проходит путь от наинизшего к наивысшему, но в любом случае он то «ниже, чем человек», то «выше, чем человек», но не может быть «просто человеком».
Во-вторых, эльфы в романе Сергея Лебедева вышли ощутимо лучше, нежели люди.
Есть о чём задуматься — и о руссоизме как базе романтизма, и о многих иных вещах.
Текст Лебедева не только профессионален во всех отношениях (редкое явление для майкопской прозы), он ещё и — при всей непритязательной повествовательности — довольно тонок. Тоньше «Прощания с луной», во всяком случае.
Жанр фэнтези не терпит, когда к нему относятся как к подсобному инструментарию. Он откроет свои тайны тому писателю, который доверяет его природе.
Чужие дети и родные дети
И вновь обстоятельства заставляют меня обратиться к уже затронутой теме христианства.
Ко мне по почте пришёл роман нижегородского поэта и прозаика Елены Крюковой «Серафим». Вот о чём я подумал, читая его…
Недавно я высказывался о взбудоражившем всех «Цветочном кресте» Елены Колядиной.
Я говорил, что в «Цветочном кресте» есть два разных уровня, два слоя: индивидуальный (колядинский) и надиндивидуальный (архетипический).
Пороки первого, индивидуального уровня «Цветочного креста» настолько велики, что его надиндивидуальный посыл остался почти незамеченным. Все говорили о том, что:
1. Колядина не осведомлена ни в истории Руси, ни в истории церкви, ни в истории русского языка.
2. Её роман безграмотен во всех отношениях.
3. Колядина одержима срамословием и грязномыслием.
4. Колядина не любит православие, и её текст — как минимум антицерковный (а как максимум — антихристианский).
5. Главная героиня «Цветочного креста» Феодосия — дура.
Всё это, в общем, справедливо, и меньше всего я хочу защищать Колядину.
Но вот появился «Серафим» Елены Крюковой — своеобразный коррелят «Цветочного креста»…
1. Елена Крюкова превосходно разбирается во всём, что относится к православию.
2. Её роман написан грамотно.
3. В нём нет ни срамословия, ни грязномыслия.
4. «Серафим» — произведение, наполненное истовой любовью к Христу.
5. Главный герой романа Крюковой — отец Серафим — умный, искренний и порядочный человек.
А результат получился тот же самый.
Можно сказать, что Крюкова талантливо, компетентно, тактично, глубоко и любовно пишет о том же, о чём Колядина писала бездарно, невежественно, бестактно, поверхностно и зло, — с таким же итогом, что у Колядиной…
…Борис Полянский потерял ребёнка — любимую (и единственную) дочь Анночку. Жена-алкоголичка бросила его. Пережив трагедию, Борис обратился к Богу и возжелал служить Ему.
Бориса рукоположили в священники (в порядке исключения — Борис не имел духовного образования, он даже не прошёл катехизаторские курсы), нарекли именем Серафим и назначили в сельский приход.
Борис подвижничал, собственноручно расписал храм, взял на попечение детдом, усыновил глухонемого мальчика-сироту Яшу.
И тут пошли неувязки…
Во-первых, церковное начальство сочло, что храм расписан не по канону.
Во-вторых, отец Серафим полюбил юную Настю, Настя тоже полюбила его и их взаимная любовь, будучи чистой и светлой, была вполне плотской.
В-третьих, Серафим пожалел матушку-экономку — старую деву Иулианию, внял её безмолвному зову и «вспахал своим мужским плугом».
И в довершении всего Настю стал ревновать когда-то изнасиловавший её одноглазый односельчанин Пашка Образцов. Однажды он подкараулил парочку и направил на неё ружьё. Серафим, спасая жизнь Насти, вступил с Пашкой в драку и случайно ослепил его.
Дело удалось замять, в тюрьму Серафим не сел, но его молниеносно извергли из сана, затем выгнали из приходского села; Настя из жалости ушла к Пашке, а Серафим, пройдя через сокрушительную жизненную и духовную катастрофу, стал вокзальным бомжем.
От него осталась тетрадка — «Святая книга Серафима», проникнутая трогательно-наивным стихийным экуменизмом (в ней Серафим признаётся в братской любви к Будде, Кришне и Аллаху).
К слову, в «Серафиме» добрым словом упомянуты и о. Александр Мень, и о. Иоанн Охлобыстин, и обобщённый старообрядческий батюшка; единственно несимпатичный из выведенной под прозрачными гетеронимами галереи священников — антиэкуменист о. Андрей Кураев (Адриан Каюров) — «любви Христовой в нём нет».
Добавлю, что писан «Серафим» слогом щедрым, ярким, многоцветным — но, на мой вкус, слишком уж эмоциональным — экстатическим, эйфорическим и едва ли не эмфатическим.
Что наводит на раздумья…
Положим, злосчастный «Цветочный крест» — не знак свыше, не сигнал, не предупредительный звоночек, а «обычная глупость».
Допустим, что даже тексты Улицкой, Чижовой, Кучерской — тоже не сигналы: в них речь идёт об интеллектуальных нестыковках личности с церковью (интеллигенту в церкви всегда несладко), да к тому же во всех этих случаях примешивается национальный фактор, тянущий за собою определённые иноконфессиональные хвосты.
Однако «Серафим» — книга о душевных нестроениях. Это куда серьёзнее.
Человек приходит к Богу, ибо Бог есть любовь; и вдруг выявляется, что зачем-то человеку положено вталкивать в себя и ненависть к Аллаху с Кришной, и безлюбо-целомудренную строгость к Насте. Человек не в силах понять, как возможно любить и не любить одновременно (он хочет любить, и только).
«Серафим» — сильнейший крик о неблагополучии, протест, идущий не из пространства иноконфессии или секты, а из самой глуби души, Софии, реальности…
Есть разные духовно-религиозные сигналы и феномены. Не думаю, что церковь должна откликаться на всё подряд: церковь не отвечает напрямую за мормонов, свидетелей Иеговы, сайентологов, «бажовцев», «мистических сталинистов» и эмокидов. Всё это для церкви дети, но — чужие дети.
То, что я вижу в «Серафиме» (да и не только там), — кровное, родное чадо, законное дитя православия (пускай даже дитя непослушное, доставляющее родителю горести и скорби).
Неужели его участь — как всегда — раздражённое невнимание, злоба, воинственное равнодушие?
Антигерой и другие
Серию из двух книг майкопского прозаика Анатолия Пренко выдвигают на Государственную премию России.
Меня более всего заинтересовал роман «Приземляющийся на четыре лапы» — потому что в нём автор исследует то, что далеко от его натуры (и, стало быть, здесь есть момент конфликтности; ведь где конфликт, там и контакт, диалог).
Анатолий Пренко — уроженец станицы Кужорской, и он очень любит родную Кужору.
Нет, Пренко не «деревенщик», он пишет и о станичниках, и о горожанах (притом городскую жизнь обрисовывает без деревенщицкой истерики). Но, обращаясь к реалиям города, Пренко как-то сникает. Заметно, что его душа лежит к землякам-кужорянам с их колоритным говором (кубанской «балачкой»), с их простодушием, с их патриархальной системой ценностей.
В городе (даже в таком тихом городе, как Майкоп) этой душе слишком сложно. Ориентиры размыты — ни добра, ни зла, сплошь «неоднозначные жизненные обстоятельства».
Можно вообразить, что творится с ней, когда почва Кужоры вдруг порождает не бабу Нюру и деда Митрофана, а успешного бизнесмена, миллиардера, губернатора. Был расторопный сельский парнишка Сашка Булыгин — и вдруг он ворочает миллионами, вращается во властных верхах.
Пренко не решается подступиться к этому феномену, долго ходит вокруг да около.
«Приземляющийся на четыре лапы» — роман в рассказах, ведущихся от лица разных людей.
В трёх первых историях об Александре Булыгине речи почти нет.
Сначала отставной офицер-афганец знакомится в купе поезда с семьёй кужорян Храмовых, и баба Нюра Храмова рассказывает ему о своей внучке Настеньке.
Потом студент вспоминает, как сказал в лицо правду бездарному преподавателю и однокурсница Настя Храмова его поддержала. Затем газетный сотрудник говорит о том, что к нему в редакцию пришёл автор-дебютант с рассказом о военных учениях в окрестностях Кужорской, и тут снова всплывает тема Насти.
Не девушка, а средоточие всех добродетелей — красивая, честная, смелая, трудолюбивая, скромная, целомудренная.
И только в четвёртой истории нарратив наконец-то сворачивает к Булыгину. Оказывается, этот парень цинично обольстил и бросил Настю. После этого она покончила самоубийством.
Стало быть, роман Пренко — «досье на антигероя»?
В общем, да.
Александр Ефимович Булыгин — негодяй. Развратник, карьерист, холодный торгаш, сутенёр, деловой партнёр уголовников и сам преступник, безжалостный «тигр бизнеса», «сэр Доллар».
Он идёт к деньгам и власти по головам, он при больной жене заводит роман с Беллой Тхаган и унижает свою любовницу, он расправляется с конкурентами и не церемонится с друзьями, ставшими неугодными.
Но Пренко не спешит обличать того, кто на обличения прямо-таки напрашивается.
Он подмечает, что Александр Булыгин — мастер своего дела, производственник, хозяин, что Дбинская область, при прежнем губернаторе лежавшая в руинах, при Булыгине восстановилась и успешно развивается.
Пренко даёт слово самому Булыгину; тот вспоминает урок бизнесмена Иконникова, некогда расчётливо подставившего малоопытного компаньона («Сейчас, когда страсти улеглись, я с благодарностью думаю о Сергее Михайловиче. Это во многом благодаря ему я стал тем, кем являюсь сегодня»).
Дело-то не в Булыгине или Иконникове. И Пренко понимает всё это.
Неслучайно он вводит в роман не имеющую прямого отношения к Булыгину сюжетную линию врача Ивана, полюбившего девочку по вызову Маню и женившегося на ней (эдакого Нехлюдова наших дней).
Через полгода Маня ушла от Ивана, оставив записку: «Меня не ищи… семья — не для меня…
Прости, если сможешь. Ты — настоящий и очень хороший». Булыгин, между прочим, заранее предупредил Ивана об этом. И кто теперь антигерой — он или Иван, снисходительно поучающий Булыгина с вершин своей добродетельности?
Анатолий Пренко (как и все остальные местные литераторы старшего поколения) не может принять новую, капиталистическую действительность. Но (в отличие от этих самых остальных) он не делает из персонажа-капиталиста козла отпущения, демона, неизвестно откуда залетевшего к непорочным ангелам.
Он осознаёт: из кувшина может вылиться только то, что содержалось в кувшине. Не больше того. Но и не меньше того.
И если то, что мы имеем сейчас, — «джунгли дикого капитализма», значит сии джунгли взрастали в людях задолго до того, как капитализм пришёл к этим людям.
Повсеместно. В том числе в милой сердцу Кужоре…
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Деревенская проза.
Марат Гизатулин. «Ничего страшнее тыквы». М., «Булат», 2012, 264 с. - Кролик в смятении.
Почему я выдвинул на литературную премию «Национальный бестселлер» роман Екатерины Васильевой «Камертоны Греля»? - Вечная жизнь есть!
«Чёрный монах» Антона Чехова – «медицинская повестушка», «психиатрический этюд» или «прелесть»? - Сплошная видимость.
Роман Виктора Пелевина «S.N.U.F.F.» или Сниф, снаф, снуре... - Анна Бердичевская: «Боюсь одного - согрешить против жизни…».
Книга о Грузии. Габриадзе. Ахмадулина. Юзефович и другие. - Тиражом 100 экземпляров.
Литература on-line. Дмитрий Дейч в беседе с Александром Чанцевым: Критика гибридных форм. - Можно не быть богом.
«Литература online». Писатели Елена Чижова («Терракотовая старуха») и Всеволод Бенигсен («ВИТЧ») попрощались с цивилизацией интеллигентов. - Пуля для Крусанова .
Партия в преферанс с фон Триером. Павлу Крусанову в день пятидесятилетия. - Из жизни бронтозавров и лунатиков.
«Литература online». Бронтозавры в крысятнике. Срастание богатыря. Клюква кавказская развесистая. - Темы с вариациями.
Отрывок из книги.
