Лондон и Москва — признанные театральные столицы мира. В обоих примерно по 150 театров. (Плюс около ста в Питере.) Лондон понятно: театральное дело там развивалось со времён Шекспира. А Москва чего? До 1917 года в России было всего несколько значительных театров: императорские и частный МХТ.
Существовали ещё товарищества и антрепризы (около трёхсот по всей стране), которые были не ахти. Театральная критика обходила их вниманием, и о них почти ничего неизвестно.
Расплодились театры здесь, оказывается, в двадцатые годы по инициативе сверху. Всё объясняет фраза дедушки Ленина, которую засвидетельствовал дедушка Калинин в 1925 году: «Я помню, это было лет пять назад. Я был на квартире у Владимира Ильича, и там мы разговорились о том, чем заменить религию. Владимир Ильич мыслил так, что, пожалуй, кроме театра, нет ни одного института, органа, который мог бы заменить религию. Ведь мало того, что мы религию уничтожим, это, конечно, будет огромной ценностью, когда мы освободим человечество совершенно от страшнейших пут религиозности, но надо это сейчас же чем-нибудь заменить, и Ленин говорит, что место религии целиком заступит театр».
9 ноября 1917-го был издан декрет Совета народных комиссаров о передаче всех российских театров отделу искусств Государственной комиссии по просвещению. 26 августа 1919-го вышел декрет о национализации театров. Государство взяло театры под своё крыло.
Первый нарком просвещения Луначарский считал, что «философия Маркса есть философия религиозная»: «Социализм вытекает из религиозных исканий прошлого, он религиозен по существу, хотя и оплодотворён фактом экономического роста человечества».
Луначарский даже сочинял молитвы: «Да приидет царствие Божие, Regnum gloriae, апофеоз человека, победа разумного существа над прекрасной в своём неразумии сестрой его — природой. Да будет воля Его, его хозяйская воля, от предела до предела, т.е. без предела. Да святится имя Его. На троне миров воссядет Некто, ликом подобный человеку, и благоустроенный мир устами живых и мёртвых стихий, голосом красоты своей воскликнет: «Свят, свят, свят, полны небо и земля славы твоей» …И человек-бог оглянется и улыбнётся, ибо вот всё добро зело».
Эта была рациональная религия, от ума. Луначарский — жрец большевистской религии, основанной на марксизме. Нарком принялся развивать театральное дело, пытаясь таким образом продвигать коммунистические идеи. Вот отрывок из статьи по истории русского театра, где описана послереволюционная пора: «В этот период активно развивается направление агитационно-мистериального площадного массового театра. В Петрограде поставлены «Действо о III Интернационале» (1919), «Мистерия освобождённого труда», «К мировой коммуне», «Взятие Зимнего дворца» (все — 1920); в Москве — «Пантомима Великой революции» (1918); в Воронеже — «Восхваление революции» (1918); в Иркутске — «Борьба труда и капитала» (1921) и др. Лозунг массовости искусства привёл к огромному росту театральной самодеятельности — театры Пролеткульта, позже — ТРАМ и коллективы «Синяя блуза»…
Я писал когда-то, что театр по своей природе колеблется между двумя крайностями: цирком (левая) и храмом (правая). Большевики предложили два в одном: мистериальный революционный театр. Главное божество тех лет не просто человек, а революционный пролетарий. Маяковский посвятил ему «Мистерию-буфф». Малевич сделал декорации к этому спектаклю. Главная магическая сила пролетариата — электричество (новая вера в чудеса науки и техники, ленинская формулировка «Коммунизм есть советская власть плюс электрификация всей страны»). Эту идеологическую линию продолжило кино (опять известный ленинский тезис: «Пока народ безграмотен, из всех искусств для нас важнейшими являются кино и цирк»).
Левые демиурги зашли за предел (по Луначарскому). Но наткнулись — на новый. Новое божество была уже не революция, не пролетариат, а советское государство. И его олицетворение — товарищ Сталин. А новые жрецы — бюрократы.
Маяковский в своей последней пьесе «Баня» хотел нанести удар по новым хозяевам жизни. Центральный объект его сатиры — чиновник Победоносиков — «главный начальник по управлению согласованием, главначпупс». Наступила эпоха главначпупсов. Вроде товарища Бывалова из «Волги-Волги». Когда на правительственном приёме Сталину представили актёра Ильинского, генсек улыбнулся: «Здравствуйте, гражданин Бывалов. Вы бюрократ, я бюрократ, мы поймём друг друга».
Заметьте, главначпупс Бывалов курирует самодеятельность. Он жрец марксистской идеологии, внедряющий её через искусство. Идеологи стали над художниками с лёгкой руки Ленина, а не Сталина и Горького.
Мейерхольд делал постановки с мистериальным размахом, но в духе аттракциона (эту его черту высмеяли Ильф и Петров в «12 стульях» на примере театра Колумба). Однако чем дальше, тем больше мистериальность Мейерхольда принимала христианский характер. В спектакле по роману Николая Островского «Как закалялась сталь» распятого классовым врагом Павку поднимали под крышу на ремне от заводского станка. Советский великомученик обретал черты библейского. Такая трактовка послужила поводом для разгона театра. Режиссёра уничтожили.
Что касается первых революционных художников-демиургов, они или погибли (Маяковский, Мейерхольд), или заболели от безысходности (Малевич, Филонов), или прозябали в безвестности до 50—60-х (Татлин, Родченко, Кручёных). Рамки соцреализма были слишком узки для них.
Через театры (и шире — через культуру) как «заменитель» церкви (плюс активная работа парторгов, заменивших священников) государство пыталось влиять на эмоции граждан, придавая душевным порывам «правильное» направление. Самое страшное обвинение, которым можно было заклеймить художника, — антисоветская пропаганда.
На Западе театральное дело развивалось в русле рыночных отношений и творцы воевали с импресарио. В СССР театр был продолжением государственной политики и основные конфликты были между режиссёрами и партийными чиновниками. Одни отвечали за художественный уровень, другие за идеологию. Однако при таком количестве театров и целевом финансировании существовала серьёзная конкуренция. Результат — высокий уровень советской театральной школы.
Денис Драгунский в статье «Упрощёнка» показал, что высококлассный репертуар советских филармоний при общедоступности билетов был возможен исключительно за счёт госдотаций. Культура «зверски дотировались Совком» и была на высоте, поскольку в свете идеологии считалась «священным делом».
Кстати, на момент основания МХТ (1898) носил название Художественно-общедоступный театр. Это название у театра было всего три года: цены на билеты не могли не расти. Станиславский и Немирович-Данченко безуспешно бились девятнадцать лет над решением этой проблемы.
В конце 1901 года Немирович-Данченко писал Чехову: «Если бы давать только высокохудожественные спектакли, пришлось бы число их сократить вдвое и ещё более находиться в зависимости от меценатства». В ноябре 1910 года Станиславский сообщал Немировичу-Данченко: «Надо предпринимать решительный шаг. Надо из Художественного превращаться в общедоступный. Это больно, так как в таком театре не удержишь художества. С другой стороны, когда подумаешь, кому мы посвящаем свои жизни — московским богачам. Да разве их можно просветить?» Совместить художественность и общедоступность оказалось невозможно: к 1917-му МХТ стал самым дорогим театром России.
Советы по-своему решили эту проблему: театры, как храмы культуры, стали доступны. Но с поправкой на идеологию.
Партия внедряла социалистические идеалы, чтобы все действовали по совести (трансформированный толстовский догмат «Бог — это совесть»), как в фильме «Премия» (1974), где рабочие отказывались от незаслуженной премии. Между прочим, авторы фильма получили её — уже Государственную — в 1976-м. В десятках театрах пошла эта вещь в виде пьесы. В 80-е от денег уже никто не отказывался — «поплыла» и партийная верхушка.
Распад СССР был неизбежен: материалистическая идеология Маркса выполнила свою задачу — накормить, одеть, обуть, дать образование. Развитой социализм достиг цели: каждому зарплата 200 рублей, путёвка в Крым, социальные дотации, рабочий день — 8 часов, да и самой работы немного. Что дальше? Для последующего развития должен быть стимул? А его не было. Советский человекобог (по Луначарскому) не знал, как распоряжаться свободным временем — бухать? Он просто дурел от безделья и безнадёги, как герой «Полётов во сне и наяву». А Запад искушал многообразием форм досуга, техническими достижениями и предметами роскоши. Марксистская «уравнительная» идеология не работала — всё и так было уравнено. А буржуазная сулила яркий материальный рай взамен серенького — советского. Правда, за всем этим стояли жёсткая конкуренция и диктат рынка, но это — внутренний механизм, невидимый со стороны.
В 90-е в России уже капитал стал определять театральный репертуар. В той или иной мере театр и кино заполнила попса, поскольку священнодейство вряд ли можно назвать товаром. Театрам пришлось туго. Принимались правительственные постановления «о дополнительном финансировании», но государство пока вяло тащит театральные вагончики, без паровозной решимости большевиков. Хотя о кардинальной театральной реформе разговоры идут давно.
Президент признался на чеховском юбилее: «Аватар» никогда не заменит театр». Значит, час дотаций близок?
Сейчас для укрепления имперских амбиций в ход идут старые, проверенные идеи: религия («Остров» Лунгина) и патриотизм («Тарас Бульба» Бортко). Но как только государственный пресс оформится и начнёт ощутимо давить — активизируются и протестные настроения. Русский народ готов поддержать любую идею, лишь бы цепляла.
Так или иначе, но армада муниципальных театров ждёт своего ренессанса.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Драматический театр в пространстве литературных музеев.
О московском театре «Комедиантъ». - Поворот с «Утиной охотой».
Как цензура запрещала неправильный катарсис. - У одной женщины умер муж .
Скупая мужская слеза, пролитая на спектакле МТЮЗа «Прощай, ты, ты, ты…». Пьеса Фернана Кроммелинка, постановка Генриетты Яновской. - Нет такой клятвы.
Спектакль М. Угарова «Час восемнадцать» о смерти Сергея Магнитского: документальная история о безразличии государства и общества к частному человеку. - Эдуард Кочергин — победитель «Нацбеста».
Рецензии Сергея Белякова, Евгения Мякишева, Дмитрия Орехова и Натальи Рубановой на книгу «Крещённые крестами». - Рататуй навсегда.
Демократизация искусств. - Николай Коляда: «В нашем доме…».
Человек-театр проводит заочную экскурсию по закулисью «Коляда-театра». - Невесомость слов.
Режиссёрский выпуск учебного театра ГИТИС (мастерская Сергея Голомазова) показал «Человеческий голос» Жана Кокто. - Рассказ о несчастливой Москве.
Лондон и Москва. Причины и следствия ситуации в современном английском, московском и, шире, российском театре. - Новое аутсайдерство.
Лишние люди снова стали важной темой авторского искусства.
