Ядерная технология (атомная бомба) как оружие и как символ стала свидетельством мужской полноценности, чести и доблести державы. Обладание ею придаёт режиму харизматический блеск. Этого блеска ему добавляют и разговоры о близком пришествии Махди. Эсхатологическое ожидание возвращения 12-го (скрытого) имама вообще существенный элемент шиизма. Он то приглушён, то, наоборот, оживляется. Сейчас он, похоже, оживился.
Недавно, выступая в Катаре, Хиллари Клинтон объявила, что Иран сползает (sliding) к военной диктатуре. Эта формула вносит существенно новый оттенок в монотонную антииранскую пропаганду Белого дома. Спрашивается, зачем Вашингтону понадобилась эта новая формулировка? Насколько этот диагноз соответствует действительности? И вообще, что, собственно, там творится и можно ли представить себе какую-то траекторию долгосрочного развития постреволюционного иранского общества? Воспользуемся утверждением Клинтон для некоторых размышлений на эту тему.
Ярлык «военная диктатура», независимо от того, оправдано такое понимание тегеранского режима или нет, очевидно, использован для того, чтобы вбить клин между Ираном и исламским миром, а также между разными сегментами иранского общества — светским, клерикальным и профессионально-революционным.
В самом выступлении Клинтон это хорошо заметно. Вот два поразительно конкретных и очень содержательных пассажа: «нынешний режим мало похож на Исламскую республику с её выборами и разнообразными взглядами в руководстве» и «судьба ядерной программы и перемена курса зависит от способности клерикального и политического руководства восстановить свои позиции».
Отлучить Иран от исламского мира становится для Вашингтона ещё более важным, чем раньше в случае постепенного ухода из Ирака и всегда существовавшей угрозы, что Иран сумеет установить империалистическую супрематию на Ближнем Востоке. Конечно, шиитский Иран стоит особняком в исламском мире, но с некоторых пор единство шиитов и суннитов против американизма уже не выглядит таким невозможным, как когда-то. К тому же самые большие шиитские общины, где Иран пользуется особым авторитетом, расположены в таких горячих зонах, как тот же Ирак и Ливан. Именно их Вашингтон особенно хотел бы убедить в том, что Иран больше уже не маяк ислама и у власти там не мудрые толкователи Корана, а вульгарная военная хунта, которая ближе Чавесу: не плетут ли Ахмадинежад и Чавес совместную интригу? Или ближе к Саддаму: очень нужно это иракским шиитам? То, что Хиллари Клинтон выступила со своими откровениями именно в Катаре, имеющем тесные связи с Тегераном, тоже не совсем без значительности.
Адресуясь же к иранской общественности, Клинтон ясно даёт понять, что Вашингтон считает ответственной за амбициозную ядерную авантюру исключительно Революционную гвардию и её ставленника Ахмадинежада. Аргументируя в пользу санкций для подавления иранской ядерной программы, она так и сказала: «Санкции особо нацелены на предприятия под контролем Революционной гвардии, которая, как мы убеждены, подменяет сейчас правительство Ирана».
Таким образом, мы ничего, дескать, не имеем против Исламской республики и её законного правительства, но Иран уже не исламская республика. Эта установка базируется, очевидно, на мнении экспертов, обслуживающих американский МИД. Насколько оправдан такой диагноз?
Хомейни и его ближний круг дали Ирану сильно усложнённую конституцию. Придуманная Хомейни Исламская республика базировалась на принципе Veleyat-e faqih, или Guardianship, или наставительства (буквально «опека законников»). Эта доктрина воплощается в целой системе институтов, осуществляющих духовный (моральный, регулятивный) надзор над светской властью: верховный руководитель, совет экспертов, совет наставников и суды. Лидер, эксперты, половина наставников — духовные лица и, что существенно, в первую очередь юристы, а не теологи. Они, строго говоря, не правят сами, но контролируют морально-законную доброкачественность власти и её идейную чистоту. Оставаясь религиозным учреждением, этот институт имеет некоторое сходство с конституционным судом в западной практике, со священной монархией и с партией нового типа как руководящей силой общества.
Помимо этой власти в Исламской республике имела место и другая — светская и при всех её дефектах демократическая, с парламентом и правительством европейского образца.
На первый взгляд, отношения между этими двумя властями были чисто вертикальными: иерократия располагалась определённо выше. Но это с самого начала было не совсем так. Все решения, связанные с чисто технической компетенцией, оставались полностью у светской власти. Помимо этого, две власти, имевшие две разные легитимности, в какой-то степени балансировали друг друга. То есть эта система со сложной комбинацией вертикально-параллельных отношений между её компонентами, если угодно, была ещё одним вариантом системы сдержек и противовесов, столь любезной западному конституционному сознанию.
Такая архитектура государственности кажется причудливой до нелепости и небывалой, но на самом деле это всего лишь редкий и весьма неожиданный в модерне вариант формальной институционализации классического сосуществования иерократии и светской власти. Каковая в той или иной мере сохраняется в любой реальной, но особенно хорошо заметна в молодой системе господства, только что возникшей из глубокого системного кризиса, который, согласно устоявшейся с начала XIX века риторической традиции, называется революцией. Это противостояние столетиями оставалось актуальным в христианской Европе, потеряло было своё значение к началу ХХ века, но пережило новую волну в большевистской России, в нацистской Германии, да и во всех фашистских, а затем так называемых национально-демократических постколониальных государствах в виде полуконфликтного сосуществования идеологической квазирелигиозной агентуры господства (партия) и светской агентурой правления (управленческий аппарат, правительство).
Это неустойчивое сосуществование может разворачиваться в разных направлениях: (1) или в сторону обострения конфликта и победы одной из сторон, (2) или в сторону их осмосиса, или (3) в сторону их взаимной нейтрализации в пользу третьей силы. В Германии этот процесс так и не дошёл до конца, поскольку система сгорела в войне. В России к началу 90-х годов третьей силой оказались структуры безопасности (чекисты) и воровской закон. В странах третьего мира — армия.
В случае Ирана, если угодно, архаичная (с участием традиционной религии) и громоздкая попытка превратить это противостояние из фактора дестабилизации в фактор стабилизации оказалась, как и следовало ожидать, неудачной. Неустойчивое равновесие двух властей не удалось системно зафиксировать. Борьба между священством и мирянством продолжалась с переменным успехом, и все только томились ожиданием её окончательного результата. Но конституционализация двойственности мешала завершению этого процесса. Обе легитимные структуры власти в Исламской республике парализовали друг друга. И в тени этого застоя выросла неформальная (или нелегально формальная) сила.
Все наблюдатели согласны, что эта новая сила — Корпус стражей иранской революции (КСИОР) или Сепах-э пасдаран-э энкелаб-э золами, сокращённо именуемая Пасдаран. К ней и переходит теперь инициатива.
У гвардии своя легитимность. Возникнув как чисто служебный инструмент иерократии, она затем обрела харизму в ходе ирано-иракской войны (1980—1988) и послевоенной реконструкции. Потом в результате корпоративной консолидации и расширения военизированной корпорации до масштабов «общества в обществе» она сперва выдвинула теневой истеблишмент, а в 2005 году поставила во главе светского сегмента власти своего человека — Ахмадинежада. Ахмадинежад заменил около 10 тыс. правительственных чиновников своими корешами (cronies, выражаясь на англо-саксонской манер). В правительстве несколько ключевых постов теперь занимают выдвиженцы гвардии. Пасдаран и подчинённое ей более близкое к «улице» ополчение — «Басидж» — успешно манипулировало выборами.
Колористически это вполне выглядит как переход к военной диктатуре. Но пусть колорит не ослепляет нас. Содержательно это гораздо более интересное, хотя, конечно, и более двусмысленное явление. Ибо Пасдаран — необычная армия.
Пока эффективно вытеснен оказался только существовавший штат светского сегмента государственности Исламской республики. Конституция осталась прежней, и в её иерократическом сегменте пока ничего не произошло. Останется это так, или там тоже грядут серьёзные перемены? И какие? Предстоит ли теперь стерилизация иерократического сегмента власти, или в самом иерократическом сегменте к власти придут группировки, адекватные новому истеблишменту в светском сегменте государственности?
Клинтон и её советники делают вид (или на самом деле считают), что произошёл или близок первый вариант. Похожую точку зрения излагает и передовая единственной, кажется, серьёзной газеты, содержательно откликнувшейся на выступление Клинтон. По словам французской «Ле Монд», система власти-контрвласти (pouvoirs et contre-pouvoirs), характерная для Исламской республики, разрушена (brisée). Гипернационалисты теперь преобразуют гибридный исламский режим в военную диктатуру в чистом виде. Традиционные клерикальные круги, по словам «Ле Монд», маргинализированы.
Однако тут же «Ле Монд» незаметно подменяет это суждение другим, говоря, что теперь у власти находятся не просто военные, а военно-теократические круги. Это гораздо интереснее. И если приглядеться к этой стороне дела, то оказывается, что и в иерократическом секторе иранской государственности намечаются те же перемены. На первый план выходит до сих пор весьма периферийная школа радикального ислама — школа Хагани (Haghani Circle или Hojjatieh).
***
Школа Хагани, лидерами которой являются аятоллы Месба Язди и Моджтаба Хаменеи (сын нынешнего верховного лидера), всегда считалась еретической, и сам Хомейни пытался её запретить. Это очень крайний вариант шиитского фундаментализма со своей концепцией государственности. Эта школа верит, что вот-вот появится Махди и тогда Исламскую республику заменит Исламское государство — монолитное, безо всяких парламентов. Язди считает, что верховного лидера выбирает сам Аллах, внушающий 86 членам совета экспертов, кого назначить; именно так был «найден» Хаменеи, хотя он до этого даже не был аятоллой — заурядный мэнээс, если угодно.
Влияние Язди выросло за последние 10 лет. Выученики Хагани рвутся в гвардию, службу безопасности и «Басидж». Её воспитанники — сам президент Ахмадинежад и новый (с 2007 года) глава гвардии и ополчения «Басидж» Мохаммед Али Джафари.
Таким образом, есть много признаков, что перемены в светском и иерократическом сегментах власти идут параллельно, но дальше всё выглядит весьма неопределённо. За происшедшим поворотом в долгосрочной эволюции иранской государственности открываются разные возможности.
Первый вариант. Подавив умеренный светский сегмент власти, гвардия в союзе с хаганистами может спровоцировать консолидацию и укрепление умеренных сил в иерократическом сегменте. Пока эта возможность выглядит скорее умозрительной, потому что такая передислокация сил внутри иерократии требует времени. Но она возможна. Умеренное крыло в иерократии всегда было — достаточно вспомнить аятоллу Монтазери. Полезно иметь в виду также, что шиитский клир — учёные и ему свойственны многие комплексы, типичные для академической среды, в частности неустанная борьба за авторитет в замкнутой среде.
Сами радикалы определённо опасаются роковой наклонности элиты клира к умеренности. Близкий к Язди и влиятельный в сильном и весьма радикальном совете наставников (Gaurdian Council) Голамхосейн Элам теперь обвиняет всё ещё влиятельного Рафсанджани в том, что тот хочет убрать Хаменеи и установить контроль над революцией через исполнительную власть. Подозревают в недостаточной революционной чистоте и самого Хаменеи, считая, что он может сговориться с Рафсанджани за спиной гвардии.
Если иерократия окажется более умеренной, чем нынешняя гвардия, и её придётся устранить, то вот тогда это будет та самая военная диктатура, о которой уже сейчас говорит Хиллари Клинтон.
Второй вариант выглядит сложнее. Оживляется революционная харизма власти, и революция, уже было преодолённая, будет продолжаться с обновлённой программой. При этом обнаружится, что радикализация режима всё-таки с самого начала инспирировалась самой иерократией. Либо иерократия на этот раз уже конформистски пристроится в хвост новой доминирующей силе. Либо в самом иерократическом сегменте власти на место старого классического клира придут радикалы школы Хагани (Ходжатиех).
Или же — самое интересное — вместо всего этого новая сила превращается в амальгаму светского и клерикального начала. То есть иерократическое начало из конституции исчезает, и власть приобретает оттенок того, что в христианском культурном кругу носит название «цезаропапизм». Религиозный пафос режима тогда будут воплощать вместо профессионального священства вдохновлённые Кораном набожные дилетанты вроде всё того же пресловутого Ахмадинежада — не учёные доктора, а воины ислама, если вообще не демагоги, имитирующие ислам. На взгляд Запада, это будет воинствующий исламизм, или, как предпочитают это называть некоторые эксперты, «популо-исламизм» и «исламо-фашизм», а на взгляд классического исламского священства, это не будет иметь с исламом ничего общего.
Что это будет на самом деле, нам придётся подумать более основательно, чем сейчас. Скорее всего, одними аналогиями тут будет не обойтись.
Эта возможность уже не умозрительная (как предыдущая), а актуальная и хорошо видная. И как раз ядерная программа Ахмадинежада — её самый яркий признак. Ядерная технология (атомная бомба) как оружие и как символ стала свидетельством мужской полноценности, чести и доблести державы. Обладание ею придаёт режиму харизматический блеск.
Этого блеска ему добавляют и разговоры о близком пришествии Махди. Эсхатологическое ожидание возвращения 12-го (скрытого) имама вообще существенный элемент шиизма. Он то приглушён, то, наоборот, оживляется. Сейчас он, похоже, оживился. Некоторые наблюдатели, складывая атомную бомбу и Махди, приходят к очень беспокойному выводу, что Иран всерьёз собирается пустить в ход ядерное оружие, поскольку именно после ядерной катастрофы самое время появиться на земле мессии. Или что Иран мечтает о Махди, который с помощью атомной бомбы наведёт на земле порядок.
Но, как говорится, не всё то золото, что блестит. И не исключено, что на самом деле и ядерная технология, и махдистская риторика есть всего-навсего элементы пиара, одновременно международного и внутреннего, свидетельствующие не о новом витке революции, а о том, что революция на самом деле выдохлась окончательно.
Такая симуляция харизмы не означает, что ситуация на самом деле безопасна. Симулянт харизмы, может быть, и менее опасен, чем подлинный харизматик, но развитие ситуации может выйти из-под контроля всех участников, если тот, кто берёт на себя в этом случае сдерживающую роль, плохо себе представляет истинные намерения и настроения того, кого приходится сдерживать. А отличить блеф от настоящей угрозы — непростая задача.
Третий вариант предполагает, что из недр самой гвардии появится новая умеренная светская агентура. Эволюция гвардии внушает на это надежду. Когда-то Пасдаран была чисто политической агентурой, а потом эффективно дублировала и отчасти вытеснила многих силовиков — полицию и карательное правосудие, регулярную армию со всеми родами войск. А ракетные войска — монополия гвардии. Она также контролирует ополчение «Басидж».
Но со временем сфера её компетенции невероятно расширилась. Ей принадлежат производства любого профиля, строительный и транспортный бизнес, телекоммуникации, нефтепромыслы, научные лаборатории. Она глубоко проникла и в теневую экономику. Причём всё возрастающая часть этих находящихся под покровительством гвардии фондов фактически находится в частных руках. Верховный лидер запретил приватизировать собственность гвардии, но этот запрет игнорируется. Досье корпорации «Рэнд» (The Rise of the Pasdaran Assessing the Domestic Roles of Iran's Islamic Revolutionary Guards Corps. RAND, 2009) предполагает, что гвардия идёт по пути пакистанской и китайской армии. Случай Пакистана, на который увлечённо ссылается «Рэнд», уже привлёк к себе пристальное внимание и подробно рассмотрен в работе Ayesha Siddiqa. Military Inc: Inside Pakistan's Military Economy, изданной в Оксфорде в 2007-м и запрещённой, кстати, в Пакистане. Эксперты «Рэнд» напоминают при этом резонно, что пакистанскую армию в её двойной (военной и экономической) роли поддерживают как раз средние слои, а никак не революционно-клерикальные. Резюме исследования «Рэнд»: «Пасдаран не мафия и не революционный авангард; её возрастающий экономический интерес делает её скорее консервативной силой, чем радикальной».
К этому можно было бы добавить, что хозяйственный комплекс под зонтиком гвардии сосуществует в Иране с таким же комплексом под зонтиком клерикальной корпорации. Он вырос на базе благотворительных организаций Bonyads. После 1979 года они были национализированы; им передали все конфискованные имущества. Их теперь больше 100. Они ответственны только перед верховным лидером. Они выращивают сою и хлопок, владеют отелями, производят химикаты, стекло, шины, продовольствие, автомобили, они судовладельцы. Говорят, что их председатель — более влиятельная фигура в экономике, чем министр финансов. Эта организационно-финансовая структура очень непрозрачна. Никто толком не знает её масштабов: то говорят, что в ней занято 0,5 миллиона, то все 5 млн человек.
В связи со всем этим исследовательская группа «Рэнд» особенно внимательно отнеслась к персоналиям в верхах гвардии и пришла к выводу, что единства там нет. Среди умеренно и прагматически настроенных выходцев из гвардии в первую очередь называется отставной бригадный генерал гвардейцев Baquer Qalibaf. Ему приписывают слова: «Нам нужен Mohammad Reza Khan». Аллюзия на шаха, которого звали Мухаммед Реза (Пехлеви) выдаёт своего рода бонапартистский синдром старого Пасдарана. И если в недрах гвардии инициируется развитие в эту сторону, то не исключено, что вместо Махди мы скоро будем иметь в Иране бонапартистскую фигуру то ли в духе Саддама (не приведи аллах), то ли в духе Мушаррафа (куда ни шло), то ли в духе Ататюрка (благодарение аллаху). Если не считать того, что мы уже, возможно, имеем такую фигуру в лице Ахмадинежада, что пока не обнаружилось, но совсем не исключено, что обнаружится. Но скорее подобная фигура выйдет всё же из-за его спины в следующем политическом поколении. Ахмадинежад хотя и считается ставленником, Пасдаран имеет, кажется, самую горячую политическую клиентуру в плебейской среде ополчения «Басидж», а эта среда с очень низким совокупным социальным капиталом и ведущей силой общества не станет никогда. Она может сорваться в бунт или выполнять чёрную работу по фальсификации выборов, но это и всё.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- «Приношу свои искренние извинения народу Ирана за то, что мы вот-вот уничтожим его».
Письмо гражданина США, выложенное на одном из американских форумов. - Четыреста сорок седьмое серьёзное предупреждение.
Прямые действия Китая в возможном конфликте с Ираном сопряжены с серьёзными проблемами. - Горячие Финансовые Войны .
Последнее событие в Иране - убийство очередного физика-ядерщика. Похоже, что при всеобщей готовности к войне любое событие может стать выстрелом в Сараево. - Глобальная финансовая диктатура и Иран.
Запад, расправившись с очередной жертвой - Ливийской Джамахирией, нацелился на уничтожение следующих государств. . - Уроки фарси.
Арабские страны обвинили Иран в дестабилизации обстановки в Персидском заливе. - Исламский модернизм вернулся через Twitter.
Это не значит, что Запад понимает, что с этим делать... - Им вождя недоставало.
Арабские клептократии и их народы. - Мавр может хлопнуть дверью.
Не разгромив Иран, США потеряют всё. - Вики-тики-так.
Ещё одна порция секретной пустоты. - Азиатская лунная гонка.
Китайцы с индусами встретятся на Луне.
