Сегодняшние потрясения на мировых финансовых рынках характерны тем, что в кризисе не государственные финансы и не валюта каких-либо стран. В кризисе именно экономика, хозяйство. Это особенно хорошо видно в России. Наша страна по-прежнему имеет стопроцентно обеспеченный золотовалютными резервами рубль, бюджетный профицит и триллионы в Стабфонде. Однако лихорадит ее не слабее, чем Америку, и фондовые индексы падают резче, чем где бы то ни было.
Сегодняшние потрясения на мировых финансовых рынках характерны тем, что в кризисе не государственные финансы и не валюта каких-либо стран. В кризисе именно экономика, хозяйство. Это особенно хорошо видно в России. Наша страна по-прежнему имеет стопроцентно обеспеченный золотовалютными резервами рубль, бюджетный профицит и триллионы в Стабфонде. Однако лихорадит ее не слабее, чем Америку, и фондовые индексы падают резче, чем где бы то ни было.
Долги российского правительства невелики, но вот отечественный корпоративный сектор должен иностранцам почти 500 млрд долл. Большую часть этой суммы предполагается погашать за счет новых займов. Однако во время кризиса условия кредитования ухудшаются, и российским корпорациям может прийтись нелегко. Многие из задолжавших предприятий полугосударственные, да и должников-частников трудно назвать вполне независимыми субъектами: руководство России немало потрудилось, чтобы установить плотный контроль над крупным бизнесом. Стоит ли удивляться тому, что оно приняло проблемы участников фондового и кредитного рынка столь близко к сердцу? Ведь даже в странах, где бизнес и государственное управление действительно разделены, чиновники в моменты кризисов неудержимо рвутся «спасать экономику».
Все способы спасения в сущности сводятся к одному: надо как-то подкинуть денег тем, у кого их нет. Это можно сделать, повысив государственные расходы и тем самым долг, так как повышение налогов невозможно, или же увеличив денежную массу выдачей кредитов. Обычно применяются оба средства. Однако масштаб и конкретный метод вбрасывания денег в экономику могут очень сильно влиять на дальнейшее развитие событий.
По большому счету в условиях кризиса правительство делает два выбора. Во-первых, оно либо устраивает инфляцию, либо нет. Если денежная эмиссия осуществляется с настоящим размахом, она с избытком компенсирует дефляционное давление, вызванное падением доходов и расходов, и отражается в росте цен. Если же масштабы выпуска денег умеренные, цены могут оставаться стабильными или даже падать. Во-вторых, вброшенные государством деньги либо распределяются по экономике относительно равномерно, либо сосредотачиваются в неких приоритетных секторах, поддерживая надувшиеся там пузыри и усиливая структурные диспропорции. Соответственно кризис может развиваться четырьмя путями: в стиле XIX века, в стиле Великой депрессии, в стиле 70-х или в латиноамериканском стиле.
Для стиля XIX века характерен отказ от попыток предотвратить или смягчить кризис государственным вмешательством в экономику. Никто не борется ни с падением цен, ни с массовым разорением несостоятельных субъектов экономики в отдельных сегментах. При такой реакции правительства обвал бывает жестким, но быстро проходит. Неудачные инвестиции ликвидируются, а новые направляются на производство благ, действительно востребованных на рынке, начиная новую фазу подъема. В ХХ веке этот подход вышел из моды: на смену классическому либерализму пришло убеждение, что государство может и должно решать любые социальные и экономические проблемы.
Стиль Великой депрессии, напротив, отличается активной ролью правительства, которое, впрочем, стремится не столько преодолеть снижение общего уровня цен, сколько поддержать их в конкретных областях, провозглашенных «точками роста» или «локомотивами подъема». Например, в США конца 20-х и 30-х прошлого века администрации Герберта Гувера и Франклина Рузвельта всеми силами боролись с удешевлением сельхозпродукции и падением ставок заработной платы. Они рассчитывали, что благодаря этому у фермеров и рабочих будет больше денег, расходование которых поднимет совокупный спрос и вытащит экономику из трясины. В реальности получилось, что продовольствие и рабочая сила, предложенные по искусственно завышенным ценам, просто не находили покупателей. Так и появились легендарные кинохроники, где еду жгут и топят, а безработные стоят в длинных очередях за бесплатным супом, иллюстрируя собой «гримасы нерегулируемого рынка». По сходному сценарию развивалась и депрессия японской экономики в 90-е, когда правительство приложило огромные усилия, чтобы предотвратить падение цен на недвижимость и разорение банков, выдавших плохие кредиты на колоссальные суммы.
Экономический кризис 1973–1975 годов тоже разворачивался при активном участии государства, но выглядел несколько иначе. Эмиссионное деньгометание оказалось более масштабным и менее прицельным. Поэтому спад производства и увеличение безработицы сопровождались заметным ростом цен. Это явление, получившее название «стагфляции», выбило почву из-под ног у приверженцев популярной в те годы кейнсианской теории. Кейнсианцы, несколько упрощая, учили, что все экономические проблемы происходят либо от недостатка, либо от избытка «совокупного спроса». В первом случае страну поражает безработица, для борьбы с которой правительство должно наращивать совокупный спрос, расширяя денежную массу, раздувая государственные расходы и увеличивая тем самым бюджетный дефицит. Чрезмерный совокупный спрос, наоборот, создает угрозу инфляции, в ответ на которую государству следует снизить доступность кредита и сократить доходы экономических субъектов, например, повысив налоги. Одновременное наличие инфляции и безработицы в рамках этой теории объяснить было трудно.
Кризисов «латиноамериканского» типа в развитых странах не бывает. Чтобы долго поддерживать в экономике полумертвые, но привилегированные сектора и одновременно обеспечивать общий рост цен, надо проводить совсем уж безответственную финансовую политику. Однако невозможного здесь нет, особенно если страна отличается большим количеством национализированных предприятий и крупной задолженностью в иностранной валюте. Для Латинской Америки «потерянным десятилетием» стали 80-е годы ХХ века, многие страны Африки живут в подобных условиях с момента обретения независимости, и даже Россия 90-х во многом следовала этому сценарию, хотя изначальные причины экономического спада у нас были совсем другие.
Сегодня каждое правительство в мире может выбрать из этого меню, что пожелает. Подход XIX века, похоже, отвергнут и в Москве, и в Вашингтоне. Оставшиеся варианты не радуют, но какой из них станет реальностью, пока неизвестно.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
