Хотя приезд президента Украины в Крым пока больше напоминает визит в иностранное государство, ситуация здесь очень сильно отличается от положения в Абхазии и Южной Осетии. За годы, прошедшие после распада СССР, Киев проводил гораздо более адекватную национальную политику, чем Тбилиси. Поэтому угроза потери Крыма является для Украины чисто виртуальной.
В первое воскресенье июля 2009 года Украина отметила свой первый День флота. Решение об этом празднике было принято президентом Виктором Ющенко в ноябре прошлого года. В президентском указе тогда определялось, что «с целью возрождения и развития национальных морских традиций президент устанавливает на Украине профессиональный праздник работников морского и речного флота и военнослужащих Военно-морских сил Вооружённых сил Украины — День флота Украины». Этим же указом Ющенко отменил предыдущие указы от 29 июня 1993 года № 236 «О Дне работников морского и речного флота» и от 24 марта 2006 года № 259 «О Дне Военно-морских сил Вооружённых сил Украины».
Однако первый национальный День флота запомнился среди прочего и политической демонстрацией. Как только президент Украины (он же Верховный главнокомандующий) вышел на внутренний рейд для обхода кораблей национального флота, на северной стороне Севастополя (где базируется не только российский Черноморский флот, но и ВМС Украины) был поднят российский триколор. Российская символика в день 5 июля прямо-таки преследовала Виктора Ющенко. Весьма оригинально для главы государства прошли и массовые мероприятия, напоминающие по своему формату визит не своего президента, а, скорее, лидера зарубежной страны. На площади Нахимова (где выступал Ющенко) не было восторженной встречи президента его согражданами. Были государственные чиновники и военные, которые по долгу службы пришли поддержать своего руководителя.
Таким образом, празднование первого обновлённого Дня флота Украины снова подняло немало острых вопросов, касающихся как внешней (российско-украинские отношения), так и внутренней (проблема состоятельности украинской политической нации и легитимности новых национальных символов для всех граждан «незалежной державы») политики.
После распада Советского Союза именно проблема Крыма (на территории которого находится главная база Черноморского флота РФ — Севастополь) стала главным раздражающим фактором в двусторонних отношениях между правопреемником СССР Российской Федерацией и национализирующимся государством Украиной. Под «национализирующимся государством» известный российский специалист по Украине Алексей Миллер понимает такое образование, «которое возникло после распада крупного многоэтничного государства под лозунгом самоопределения украинской этнокультурной общности, но само обладающее этнически и культурно неоднородным населением». Между тем фактически любая проблема не только российско-украинских отношений, но и региональной (черноморской) безопасности не может быть понята и решена без рассмотрения этнополитической специфики Крыма. После «пятидневной войны» 2008 года вопрос о том, повторит ли этот полуостров судьбу Абхазии и Южной Осетии, стал одной из наиболее часто обсуждаемых проблем.
Впрочем, эта проблема несводима только к межгосударственным отношениям двух бывших республик Советского Союза. Она имеет и внутриукраинское измерение. Проблема Крыма — это в не меньшей степени тест на государственную целостность и состоятельность украинской государственности и избранную Киевом модель национально-государственного строительства. Однако, как бы сложно ни выглядела крымская проблема, если отойти от эмоций, то следует признать: она существенным и принципиальным образом отличается от абхазской и югоосетинской.
В своё время второй президент «незалежной державы» Леонид Кучма написал программную книгу под названием «Украина — не Россия». В свете сегодняшних событий было бы правильно издать книгу под названием «Украина — не Грузия». С самого начала 1990-х годов (и даже в период поздней перестройки) новая украинская элита не стала (в отличие от грузинской власти) делать ставку на этническую модель национализма (хотя сколько соблазнов для этого было!). Украина, в отличие от Грузии, не стала «возвращаться» к своей государственности (впрочем, не совсем было понятно, к какой надо возвращаться, к УНР или «державе гетьмана Скоропадского»?). Как бы то ни было, элита нового государства не сделала ставку на преемственность (в гражданско-политическом плане) с украинскими державами начала ХХ века.
Конечно, тема «борьбы с империей» стала одной из центральных тем украинской нормативной историографии (то есть признанного государственного канона учебников по истории) и идеологии. Но, в отличие от Грузии, Киев сделал ставку не на исключение этнических меньшинств из политической жизни, а на их интеграцию (сложную, неоднозначную и немногим в Москве приятную, но в целом принимаемую внутри страны). Не стоит забывать и об уровнях легитимности независимой Украины и Грузии. На референдуме по определению будущего Грузии абхазы и осетины не голосовали (равно как и многие армяне и азербайджанцы). 1 декабря 1991 года на референдуме по будущему статусу Украины за выход из СССР голосовали и в традиционно русских областях. В том голосовании приняли участие 84,18% имеющих право голоса граждан Украинской ССР (31 891 742 человека). 28 804 071 (90,32%) из них поддержал Акт провозглашения независимости Украины. Даже в пророссийском Крыму 54,19% (то есть более половины) проголосовавших высказались за «незалежность». Другой вопрос, кто и как эту независимость понимал (многие не были поклонниками языковой украинизации и внешнеполитических споров с Россией). Но факт остаётся фактом. «Незалежность» была воспринята новыми гражданами Украины не так болезненно, как это произошло в Грузии или в Азербайджане. Конституция же Украины принималась «от имени украинского народа — граждан Украины всех национальностей, выражая суверенную волю народа», что также было политико-правовым реверансом в сторону концепции гражданской нации. И хотя в других предложениях основного закона есть слова о праве «украинской нации» на самоопределение, в целом авторы конституции ушли от правового этноцентризма.
Если же говорить более конкретно о Крыме, то, в отличие от Грузии, здесь не было, во-первых, конфликтов с беженцами, перемещёнными лицами и человеческими жертвами. Не было и отмены автономии (хотя в Киеве есть радикалы, у которых чешутся руки это сделать). Напротив, бывшая Крымская область в составе УССР в феврале 1991 года получила автономный статус (в то время как Грузия активно боролась со своими автономиями, навязывая унитаризм). Во-вторых, здесь не было де-факто государств со своей отдельной неукраинской и внеукраинской инфраструктурой. Действительно, в 1994 году движение с характерным названием «Россия» победило на президентских выборах, имело солидное влияние и в парламенте. Однако мастер политической интриги Леонид Кучма сумел «развести» представителей пророссийского движения (сделав многих своими если не союзниками, то попутчиками, по крайней мере в минимальной степени лояльными людьми). То есть, в отличие от Тбилиси, у Киева есть умение решать конфликты путём договоров и переговоров.
Автору статьи не раз доводилось бывать в бывшей курортной жемчужине Союза и общаться с представителями разных сообществ Крыма (бизнес, медицина, образовательная сфера). Приведу типичный пример. Главврач хорошего санатория ругает на чём свет стоит «оранжевых» и лично Виктора Ющенко. Но при этом он — заслуженный врач Украины, делает бизнес с Киевом, принимает гостей оттуда (притом не самого маленького уровня). То есть на уровне повседневной жизни он интегрирован во всеукраинские структуры, а его ворчание политически немотивированно. И так (или почти так) с заслуженными учителями, артистами, строителями и представителями других прекрасных профессий. Будь политика Киева мудрей и откажись украинская элита от инфантильных антироссийских комплексов, такая интеграция была бы ещё глубже.
Крым отличает от Абхазии (и Южной Осетии) и то, что здесь пересекаются не два (сепаратистский и объединительный) проекта, а по крайней мере четыре. Первый — это пророссийский проект. Второй — проукраинский. Хотя в самом Крыму численность украинцев составляет немногим меньше четверти населения (24,3%, многие из которых являются русскоязычными), для элиты Украины Крым — это вопрос состоятельности государства. Кроме того, надо отметить тот факт, что у Украины, в отличие от России, нет нескольких флотов. Все её ВМС находятся в Крыму, там же сосредоточены береговые части, обеспечивающие их. В них делают карьеру те, кто связал свою будущность с украинским государством и его вооружёнными силами. Отсюда их заинтересованность в победе украинского проекта в Крыму и, естественно, готовность защищать его даже с оружием в руках (что фиксируют и социологические опросы последних лет). Кроме того, нельзя игнорировать и воздействие украинского государства на автономию.
Третий проект — крымско-татарский, этнонационалистический проект. При всей внешней ориентации на поддержку украинской целостности и независимости активисты крымско-татарского движения (и его идеологи) рассматривают полуостров как свою коллективную этническую собственность. Отсюда и наличие параллельных властных структур (меджлис, курултай), и не вполне законные действия (самозахваты земельных участков с использованием лозунга «Крым — наша земля!»).
И наконец, четвёртый, уходящий проект можно назвать советским. Он базируется на представлении о том, что полуостров — это аванпост СССР и что возрождение Союза начнётся отсюда. Однако это радикально-ностальгическое движение имеет такой важный ограничитель, как возраст и финансовые ресурсы.
Таким образом, разные проекты могут вступать друг с другом не только в конфликт, но и во взаимодействие. Крымские татары заинтересованы в Украине для укрепления своих позиций на полуострове, а Киев заинтересован в них как в противовесе российским симпатиям. Но в то же время украинские власти не заинтересованы в самозахватах и с опаской смотрят на этнонационалистические воззрения крымских татар. Здесь есть основа для сближения с условно пророссийским движением. В свою очередь у последнего есть заинтересованность просто в крепкой и справедливой власти в Крыму, неважно под каким флагом. Таким образом, более сложная этнополитическая конфигурация объективно минимизирует возможности конфликтов. Добавим сюда и сложные внутриполитические процессы на Украине в целом. Отсутствие властной вертикали, сложный клубок противоречий в Киеве ослабляют давление на автономию.
Если сам Киев не спровоцирует противостояние и не сделает откровенных глупостей (как, например, отмена автономии в Крыму или немотивированное давление на тот же Донбасс), то «незалежная держава» не будет вовлечена в пучину конфликтов. Другой вопрос — осознание украинской элитой того, что новое государство — это не одна лишь Галиция и не мечтания представителей эмигрантской историографии в Торонто или в Эдмонтоне, а реальное полиэтничное сообщество, которое можно консолидировать только на основе модели гражданской нации.
Такое осознание проявляется местами. Действительно украинский проект несколько эклектичен (в нём есть элементы этнического и гражданского национализма), а элита этой страны страдает всеми комплексами переходного периода. Однако за почти 18 лет независимости наш сосед традиционно предпочитал договоры открытым конфликтам. Так было и в непростых двусторонних отношениях с Россией и по определению границ, и по дележу Черноморского флота, и по ядерному вопросу, и по Большому договору. Если в отношениях между Москвой и Киевом и дальше будет доминировать не пропаганда, а прагматика, желающих прогнозировать новую войну на кавказский манер резко поубавится.
