Конечно, «Ворота» делались для Белого зала центрального Пушкинского здания: главная часть инсталляции – большие, деревянные раскрытые в никуда ворота, к которым ведет наклонная плоскость, должны были стать продолжением торжественной лестницы парадного музейного входа; невнятный набор картин, все как один изображающие условные ворота на фоне пастозного (широкие мазки, похожие на слепую метель) фона, должны висеть по краям, обрамленные белым мрамором, на котором вся эта живопись могла бы выглядеть, как окна в иное измерение.
Но директор музея Ирина Антонова не зря проигнорировала открытие ретроспективы. Несколько лет назад она клялась и божилась, что пока руководит Пушкинским, объектов Кабакова в этом музее не будет.
Ситуация изменилась и, скрипя сердце, инсталляцию бенефицианта приняли, сослав ее в боковой филиал, где еще недавно размещался Музей частных коллекций, а теперь выставлены импрессионисты и постимпрессионисты, а также обломки и обгрызки истории искусства ХХ века, что тоже логично. Ведь Кабаков как концептуалист прекрасно вписывается в эволюцию художественных стилей и языков, однако впечатление оказалось смазанным.
Сам-то Кабаков «отыгрался», построив двойника-дублера ГМИИ на территории «Гаража» («Альтернативная история искусств»), а вот зрители оказались несколько обескураженными – ведь место и особенности экспонирования больших объектов оказываются формообразующими для их восприятия.
Об этом лучше всего написал Иф Бонфуа в эссе «Живопись и ее дом»: «Если дорожишь живописью, от места пребывания ее не оторвать. Нужно помнить живой свет и подлинные залы, если хочешь по-настоящему вдуматься в солнце и мрак живописи... Между искусством и местом его сегодняшнего пребывания в самом деле существует глубочайшая связь. Диалог находок и вековых уроков, духовных устремлений и предметной неопровержимости, надежды и предела...»
И дело даже не в том, что окружающая «Ворота» серийная живопись (серия называется «Последние работы художника»; «последние» здесь нужно понимать как итоговые, предсмертные, но, понятно, предсмертные не самого Кабакова, а его очередного персонажа, от лица которого они повешены в коричневых залах) оказалась невразумительной. Она ведь такой и должна была оказаться – подобным образом действует и Владимир Сорокин, создающий яркие и сочные стилизации и оммажи, но переходящий на стертый и нарочито усредненный беллетристический язык в книгах и кусках из книг, которые атрибутируются как оригинальное авторское сорокинское творчество.
Куда важнее того, как эти картины написаны, сама возможность художественного (живописного) жеста. Кабаков понимает, что чистый жест невозможен, и потому создает стилизацию.
Выставленные в последнем зале инсталляции с картинами – четыре стихотворных отрывка (О, они идеально бы смотрелись при входе в Белый зал на больших, торжественных планшетах!) – меланхолично рассказывают о бренности бытия и медленном угасании.
Скорее всего, они передают действительные мысли и чувства стареющего художника, приехавшего отмечать в России свое 75-летие. Мне даже кажется, что ради этих четырех стилизованных китайских виршей «Ворота» и затевались, точнее, именно они и являются ядром инсталляции, намеренно вынесенным за скобки.
Ибо сокровенное и должно проговариваться вот так, между делом, и в проброс. «Принцип Лиала» («будучи современным человеком, я не могу сказать, что я тебя люблю, но я могу сказать – как говорила Лиала или, точнее, ее персонажи...») победил и окончательно вытеснил из концептуализма живое и трепетное. Это правильно и методологически корректно – ведь это же концептуализм, серьезная работа с вторичными моделирующими системами, а не сентиментализм какой-нибудь. Перенос акцентов также возникает из-за вольного-невольного окружения, выпавшего этой единственной инсталляции, созданной специально для московского парада-алле.
Нынешняя галерея искусства ХХ века, несколько лет назад перенесенная из главного корпуса и выделенная в отдельную экспозицию, до сих пор не устаканилась и не стала привычной.
Маленькие залы бывшего Музея частных коллекций, идеально подходившие для небольших собраний и камерных вещей, наиболее доступных коллекционерам, превратили великолепное собрание импрессионистов и постимпрессионистов в выставку с привкусом затхлости и запустения: слишком уж провинциальными выглядят локальные пространства, лишенные хорошего и правильно выставленного света, кубатуры воздуха, необходимой для модернистской поэтики, тесной развески, из-за которой ван Гог словно бы съежился и сдулся, а группа «Наби» раздулась до целой анфилады.
Кубизм Дерена чувствует себя в этом полумраке комфортно, а кубизм Пикассо превратился в покрытую пылью академическую штудию. И даже жизнерадостный Матисс, которому выдали помещение с окнами и места чуть больше, чем другим, утратил часть своей жизнерадостности, побледнев и как бы растерявшись.
На этом фоне и выставляются «Ворота», поставленные таким образом, что посетитель утыкается в этот выкрашенный темно-коричневым отсек, после того как пройдет все обязательные круги с живописью и объектами от кубизма до экспрессионизма и абстракции.
Кабаков и мыслил нечто подобное, но не на территории экспозиции-времянки, а в центре классического музея, где время окончательно остановилось и наступило самое что ни на есть отдаленное будущее. В которое, как из известно из названия его более ранней инсталляции, возьмут не всех.
А его, Кабакова, уже взяли. В этом, кажется, он не сомневается, хотя тем не менее и выстраивает альтернативный музей в «Гараже», заявляя об открытии своего персонального, прижизненного музея на Лонг-Айленде. Потому что нет ничего важнее, чем оказаться внутри скучной и скученной институции, может быть, единственного общественного пространства, где состоящий из фобий и страхов, он чувствует себя более-менее сносно: «Еще в детстве, когда я жил в интернате при художественной школе, музей был для меня единственным местом, в котором можно было спасаться от жизни. Это остров, на котором можно спасаться от реальности...» («Коммерсант», интервью Ирине Кулик от 27.08.2008)
И вполне естественно, что со временем «музей» обрел для Кабакова сакральный статус, став главным символом не только спасения от разрушения и забвения, но и символом всей его жизни.
Теперь он уже сам в состоянии строить музеи – закрытые лабиринты тотальных инсталляций, в чреве которых легко спрятаться и потеряться. Собственно, все инвайроменты и нужны ему как чехлы, защищающие от реальности, убежища для убежавшего; территории, где можно не только владеть ситуацией, но и создавать ситуацию. Тотальная инсталляция оказывается для Кабакова «второй кожей», панцирем, ракушкой.
Об этом и говорят «Ворота», окруженные прохладной по духу экспозицией и распахивающие створы в прозрачное будущее. Но поскольку тяжелые, дорогостоящие ворота – музейный экспонат, их, несмотря на подставки входа и выхода, окружили традиционными музейными колышками: «Проход закрыт».
Двери открыты не нам, мы не пройдем под этим косяком, проход закрыт, и неизвестно что нужно сделать для того, чтобы позволили. Ведь все уже давным-давно придумано и приумножено, изобретено и забито в музей, забитый до основания.
Может быть, в этой инсталляции Илья Кабаков проговаривается о самом главном своем страхе – не оказаться избранным? Именно поэтому он и сооружает собственный аналог «Черного квадрата» Малевича, вмещающего все возможные потенциальные изображения.
Точнее, квадрат у Кабакова не черный, как мгла за гробовым порогом, из которой различение более невозможно, но квадрат у Кабакова белый, точнее, прозрачный, насыщенный кислородом, голодным до человеков – того самого «розового гноя», без которого перестает существовать не только музей, но и любое общество любого потребления.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Смерть им к лицу.
Лучшие выставки 4-ой Московской биеннале современного искусства имеют исторический характер. И приехали из Питера. - Игра с искусством.
Экспозиции 4-ой московской биеннале, современного искусства, размещенные на Artplay, по соседству с основным проектом. - Кости столицы.
«В присутствии художника» Марины Абрамович в «Гараже» — безусловно, лучшая выставка года. - Интерактивная пустота.
«Переписывая миры», основной проект 4-ой московской международной биеннале современного искусства, выставленный на двух площадках. - Disappointed.
Хаим Сокол и Алексей Каллима разочаровываются в жизни и в искусстве в галерее Марата и Юлии Гельман на «Винзаводе». - Комната писем.
Описание инсталляций, которыми начинается книга «Чтение белой стены», выходящая в издательстве «Новое литературное обозрение» (серия «Очерки визуальности»). - Андрей Красулин: «Случайностей не бывает».
Художник-абстракционист о работе с мусором, японских монахах и русских иконах. - Борис Бергер: «Люблю всё новое, неизвестное, смешное…».
Основатель львовского музея «Сало» рассказывает и о своём новом проекте, и о своих старых проектах, сделанных в Москве и в Германии. - Ещё раз о «Войне».
Современное искусство провоцирует базовые вопросы. - Декабрьские вечера пустотного канона.
К концу года в Москве сошлись три выставки классиков российского концептуализма. Зачем?
