Наиболее драматичная проблема современного общества, а общества российского в особенности, заключается в специфическом разрыве между двумя типами социальности — формальной, закрепленной законодательством и традицией, и неформальной — реальными механизмами производства и воспроизводства социальности.
Наиболее драматичная проблема современного общества, а общества российского в особенности, заключается в специфическом разрыве между двумя типами социальности — формальной, закрепленной законодательством и традицией, и неформальной — реальными механизмами производства и воспроизводства социальности.
Политическая система
Формально мы имеем партийный демократический политический строй. Эта конструкция устоялась в XIX веке, когда общество представляло собой совокупность больших социальных групп с гомогенными интересами (состояло из «классов»). Предполагалось, что эти группы, осознавая свой интерес, реализуют его через определенную организационную форму — партию. Поскольку современное государство отличается от идеального аристотелевского масштаба полиса (города, который, выражаясь словами Аристотеля, можно окинуть взглядом с одного возвышенного места), то в нем исключен непосредственно партиципативный тип политического управления. Следовательно, свой политический интерес эти группы выражают в таком государстве через своих партийных представителей (репрезентативная демократия). Именно к этой эпохе и восходит существующее в российской политической системе требование к партиям доказать свою политическую востребованность путем предъявления подписей и т.д.
Какое отношение всё это имеет к нашей действительности? Весьма отдаленное. Партийная организация — это лишь ширма для функционирования совсем другого механизма. Ключевым элементом в нем является не партийная организация (партийные ячейки на местах, к которым обращается население и проч.), а прежде всего телевизор. Благодаря этому устройству вам не надо ходить на партийные заседания, читать партийную литературу и партийные газеты. А зачем? Ведь лидер партии или беспартийный политический лидер разглагольствуют за порогом вашей квартиры! На заре этой телевизионной эры в СССР незамыленный взгляд Владимира Высоцкого выразил это совершенно недвусмысленно:
Есть телевизор — мне дом не квартира,—
Я всею скорбью скорблю мировою,
Грудью дышу я всем воздухом мира,
Никсона вижу с его госпожою.
Вот тебе раз! Иностранный глава —
Прямо глаз в глаз, к голове голова,—
Чуть пододвинул ногой табурет —
И оказался с главой тет-на-тет.
Современная партия — это не организация, а шоумен в телевизоре. Поэтому изменение системы контроля над основными каналами телевидения — один из ключевых эпизодов новейшей политической истории России, а доступ в телевизор — мучительная боль всех оппозиционеров. И адекватное описание нашей видимой части политической системы сводится к контент-анализу телевизионных передач, а невидимой — к скрытым механизмам контроля этого контента. Нейтральное государство, образующее рамку политической состязательной системы, представляет собой, таким образом, Катя Андреева, а политические силы — это те персонажи, которым она бесстрастно уделяет какую-то часть эфирного времени.
Школа
Возьмем пример из другой области. Например, считается, что основной институт вторичной социализации — это школа. Родителям некогда заниматься детьми, это делает за них школа. В школе дети по идее и должны обзаводиться тем социальным капиталом, который позволит им жить в современном обществе. Именно через школу реализуются основные программы по «воспитанию» нашей молодежи. Что же на самом деле?
А на самом деле дела обстоят так (возьму московский пример). Ребенок за время учебы успевает сменить не одну школу — в зависимости от места жительства, репутации школы и планов на будущее поступление. Является ли школьный коллектив референтной социальной группой для такого школьника? Нет, не является. Таковой могут быть: компания болельщиков, неформальная тусовка определенной стилевой направленности, компания по компьютерному игровому клубу и т.д. и т.п. Именно эти неформальные группы (связанные с новыми культурными индустриями) формируют социальные и культурные компетенции молодежи. Но все они находятся на изнанке формальной социальной реальности. Детей по-прежнему стараются воспитывать через школу, хотя они, числясь в школе, живут во многом совсем другой жизнью.
Семья
В корреспонденции «Часкора» появился материал пользователя poslan_za_elkoy, где он на свой манер описывает такой факт: модель нуклеарной семьи (папа, мама, я — счастливая семья) перестает работать в современных условиях, когда «достойные мужского внимания женщины спокойно могут обойтись без мужчин, достойные женского внимания мужчины вполне могут обойтись без женщин». Функции семьи — забота о детях, сексуальные отношения, определенный тип коммуникации и досуга, решение бытовых проблем — могут реализовываться совершенно иначе. А именно посредством нянь, искусственного вскармливания, домработниц, клубных тусовок и других форм проведения досуга и т.д. Возьмем стопку глянцевых журналов для мужчин и для женщин. И посмотрим, сколько места там уделяется проблемам семьи, а сколько — совсем иным сюжетам, никак не связанным с такой формой жизни, как «основная ячейка общества». Вот и получим действительную картину.
Армия
Помимо своего прямого назначения, армия — важнейший институт гражданской социализации. Именно всеобщая воинская повинность формировала гражданское национальное самосознание, от которого зависело очень многое в политической жизни национального государства (включая его демократическую систему). Армия по идее должна изымать молодого человека из традиционного семейного и социального контекста и оснащать набором новых компетенций, необходимых для жизни в обществе модерна: пунктуальность, самодисциплина, гигиена, национальный язык, наконец.
Работает ли армия в настоящее время как такого рода механизм модерновой гражданской социализации? Возможно, лишь для очень небольшой части неурбанизированной молодежи. В советской армии я еще застал людей, которые попадали в казарму, не зная русского языка. По идее так и должно было бы быть: мобилизованный деревенский юноша оказывается в более сложной социальной среде, наращивая тем самым набор своих компетенций. Примерно так, как это показано в фильме Стэнли Кубрика «Ба́рри Линдон».
Но уже в советское время армия выполняла свою функцию наоборот: она работала как механизм не модернизации, а демодернизации. Армия по отношению к городской молодежи выполняет архаизирующую функцию. Именно это является одним из факторов возникновения таких феноменов, как дедовщина и землячество. Более примитивные социальные механизмы в слабом институте (то есть институте, который не способен реализовать заявленные нормы /уставные отношения/) оказываются более жизнеспособными, чем более сложные цивилизационные формы взаимоотношений. Архаика же мстит цивилизации, что в армии проявляется конкретно — на собственных ребрах.
Остается, однако, вопрос, как решается проблема модернизации для нынешней молодежи, которая приезжает в большой город. У города — помимо собственной структурной сложности — есть для этого множество старых и новых механизмов. Например, в советское время таким механизмом было метро. Станции метрополитена строились как дворцы. А во дворце нельзя харкнуть на пол — интерьер давит. Кстати, «понаехавшие» обычно раздражают городских жителей именно своим поведением в общественном транспорте — они сразу опознаются по неконвенциональному поведенческому габитусу.
Но есть и новые механизмы. Армию для определенных слоев молодых людей вполне заменяет, например, работа в «Макдоналдсе» и других фастфудовских сетях, которые и формируют у молодого человека те же самые пунктуальность, самодисциплину и проч. Это легко заметить и по той траектории, которую обычно проделывают наши молодые люди, студенты, на долгое время оказывавшиеся за границей. Почти неминуемо там будет эпизод работы в системе фастфуда. Поэтому макдоналдизация мира — это одновременно и современная форма базовой цивилизационной модернизации. Констатирую это безоценочно — что есть, то есть.
Двойная фикция
Приведенный перечень различий того, что, выражаясь словами Симона Кордонского, есть «в реальности», а что «на самом деле», можно было бы множить и далее. Но какова мораль? Она проста: мы живем в мире, в котором общество устроено совсем не так, как тому учит нас «семья и школа». Но это не только проблема познания, того языка и тех категорий, посредством которых мы понимаем нашу действительность. Дело в том, что эти же понятия — партии, школа, семья, армия, а также множество других — это еще и категории государственно-бюрократической политики.
С одной стороны, это понятия, посредством которых оформляется интерес определенных социальных групп. В частности, групп, которые требуют поддержки от государства, выбивают бюджеты на разные программы — программы по поддержанию семьи, программы по воспитанию молодежи, военные бюджеты и т.д. То есть это социальные категории, образующие сетку бюрократических фикций. Но это также та система категорий, посредством которых государство «видит» общество. Оно, например, считает, что нужно стабилизировать и укрепить партийную политическую систему. И направляет усилия на то, чтобы создать устойчивую систему партий. А поскольку эти усилия прилагаются, то находится какое-то количество людей, которым интересно заниматься партстроительством. Хотя, возможно, надо вести речь не о создании партийной системы, а о режиме доступа к массмедиа и нормализации механизма аудиторной, а вовсе не репрезентативной демократии. На это справедливо обратил внимание Валерий Анашвили, выступая с докладом на форуме «Стратегия 2020»: при аудиторной демократии ключевую роль начинает играть отдельная личность, «медийная фигура», способная формировать соответствующий ожиданиям дискурс, а главное, уже куда менее связанная жесткими рамками партийных идеологем. В этих условиях трансформируются элиты – в них ключевую роль начинают играть люди, способные влиять на медийные процессы… Расколы и конкуренция между ними начинают во многом формироваться искусственно, а четкие платформы исчезают.
Множество бюрократических усилий направлены не на стимулирование и развитие общества, его действительной динамичной составляющей, а на обслуживание некоторых групп, которые паразитируют на соответствующих усилиях (бюджетах) бюрократических структур. Причем эти усилия поддерживает со своей стороны экспертное сообщество, точнее, даже социальные науки. Поскольку социологам, например, также нужны бюджеты. Бюджеты для исследования партийных симпатий, состояния семьи и школы, воспитания молодежи и т.д. Или, например, для исследования «среднего класса». Который затем из категории эпистемологической становится категорией практический («к такому-то году довести численность среднего класса до таких-то показателей»). Но средний класс — это категория, которая в современном значении относится к послевоенному обществу массового потребления. А сейчас потребление не массовое, оно кастомизированное, индивидуалистическое. И нечего потом удивляться, что на этот «средний класс» нельзя опереться в тяжкую годину кризиса. Потому что он представляет собой методологическую конструкцию, модель для проведения определенного рода социологических исследований.
А есть класс креативный и предпринимательский, для которого главное не потребление, а творчество и развитие. И нужны ему для реализации его инновационного потенциала не определенный уровень потребления, а определенные институциональные и инфраструктурные условия — либеральная среда, доступ к капиталу и инфраструктуре и т.д. И ни за какие партии он не пойдет голосовать всем своим составом, так как по определению ему нельзя предложить одну-единственную политическую платформу, которая бы его удовлетворяла. Потому что его представители придерживаются сложных и разнообразные взглядов — и эта индивидуальность есть часть их представления о самих себе. То есть как «класс для себя» он исключает гомогенность интересов — вот такой парадокс. Но без него ни о каком развитии нашего общества речи быть не может.
Здесь мы говорили о бюрократических фикциях, но проблема сложна вдвойне. Дело в том, что сама «бюрократия» и само «государство» также являются до определенной степени фикциями. Например, бюрократ — по определению тот, кто не использует свое служебное положение в личных целях. Это классическая веберовская аксиома. Ему за это и платят зарплату. Вот и подумайте, есть у нас бюрократия или нет?
Не считаю, что глобализация совсем сводит роль государства к минимуму. Но государство и его институты больше не соответствуют гегелевской модели — это больше не предельный горизонт «объективного духа», в котором все индивидуальные и общественные начинания достигают своего окончательного оформления и завершения. Можно выразить это простой и старой формулой — не индивид и общественные ассоциации для государства, а государство для человека и ассоциаций, которые — в отличие от гегелевской ситуации — располагают и другими средствами для собственной социальной объективации. Государство лишь подспорье — вопрос только в том, насколько оно эффективно или, наоборот, контрпродуктивно.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
