В Пушкинском проходит выставка австрийского бидермейера. Стиль этот всегда считался едва ль не постыдным. В антимещанском пафосе сходились и власть, и интеллигенция.
Сходил на выставку австрийского бидермайера, которая сейчас в Пушкинском. Сам не знаю, чего это меня занесло. Вовсе я не поклонник австрийской живописи. А что касается бидермайера, как истинно российский человек, всегда его презирал и в грош не ставил…
Или лучше звучит «бидермейер»? Ну, не важно. Бидермайер ли, бидермейер — у нас исконно считался жанром едва ль не постыдным. Искусство, делающее людям приятно, конечно, существовало, но как-то маргинально, тихо, словно стыдясь самого себя.
Сперва была академия с её культом совершенной красоты, потом передвижники с их социальной критикой. Достойными изображения считались выдающиеся личности, грандиозные исторические события или природные катаклизмы.
Даже и заказные портреты отсылали к классическому канону вечной красоты. Если же бытовые сценки, то непременно с социальным обобщением.
В ту пору какой там бидермейер? Даже к Саврасову и Поленову предъявляли претензии, что они не изображают народные страдания. Потом модернизм, авангард, потом уже советская социальщина, потом левый и правый МОСХ, потом… и так далее.
Вот мейнстрим. А бидермейер всегда на обочине. Ни единого имени — сплошь анонимы.
То есть были, конечно, у художников имена и фамилии, но которые вряд ли чего скажут даже любителям изобразительных искусств.
Теперь творениями российского бидермейера можно насладиться только в каком-нибудь провинциальном музее или разглядывая умилительные картинки в дореволюционных журналах для семейного чтения.
Там, конечно, указаны имена, но они тут же выветриваются из памяти за ненадобностью…
А-а, всё-таки вспомнил с трудом одно имя — Николай Фешин, который хотя и не чистый бидермейер, но иногда не чуравшийся бытовухи и слащавости.
Но он то исключение, что лишь подтверждает правило, так как, ещё и проживая в России, уже ориентировался на американский художественный рынок, именно в Штаты сбывая свои картины. Потому и стал знаменитым американским художником, притом справедливо, учитывая отечественные вкусы, забытым на родине.
Можно, правда, вспомнить одну робкую попытку внедрить бидермейер сверху. Имею в виду не государственные верхи, а художественные.
В начале прошлого века некоторые академики живописи, чувствуя, что проигрывают всё крепнущему модернизму, сознательно перешли к изображению умилительных сценок.
Вопрос: где ж была их принципиальность-то? Всю дорогу твердили о вечной красоте, классическом каноне, тем побивая модернистов, а вдруг такая потачка дурновкусию.
Не знаю, может быть, с точки зрения материальной они выиграли, но так и остались на обочине художественного процесса.
В эпоху соцреализма, да, было нечто подобное бидермейеру, но всё ж с большим или меньшим социально-политическим подтекстом. Напомню, что даже знаменитое полотно Решетникова «Опять двойка» изображает не идиллию, а ситуацию драматическую: урок малолетним лентяям и двоечникам.
Короче говоря, сменялись эпохи, а частная жизнь у нас почти никогда не изображалась как самоценная.
В антимещанском пафосе во все времена сходились и власть, и интеллигенция. А к жалкому лепету политически и эстетически неразвитого российского обывателя кто будет прислушиваться?
И вот так до сих пор. Наше искусство назидает, поучает, возвышает душу, расширяет эстетическое зрение и так далее и так далее, но вот чтоб умилить, растрогать, душу согреть, а не возвысить — это категорически нет!
Кроме разве что опять-таки уличных анонимных маргиналов, произведения которых мало-мальски культурный человек никогда не повесит к себе на стенку, как бы ему ни хотелось.
Но вот уже если взять, к примеру, весьма популярного среди полуинтеллигенции Шилова, то даже и он не пускается во все тяжкие, знает меру в слащавости.
Утверждаю квалифицированно, так как однажды посетил Шиловский музей. Честное слово, непреднамеренно. Дело в том, что там в подвале неплохой ресторанчик, где мой приятель решил отпраздновать свадьбу.
А я пришёл немного раньше, уверяю вас, непреднамеренно, и за полчаса подробно изучил экспозицию.
Ну что ж! Лучше, чем я ожидал. Так всё аккуратненько, добросовестно, мазок к мазку. А то нынче некоторые намажут кое-как и утверждают, что гениально.
А у Шилова не только аккуратно, но и с некоторой приятностью. Так что я отчасти понял полуинтеллигенцию, к её мнению, впрочем, не присоединяясь.
В связи в бидермейером, по принципу противоположности, нельзя не вспомнить нынешний юбилей знаменитой «бульдозерной выставки», где художники отстаивали своё право быть непонятными и даже неприятными зрителю.
Вот это по-нашему, достойно уважения! Ох, как я тогда был возмущён произволом властей! Потом выстоял многочасовую очередь в павильон «Пчеловодство».
Помню, как рядовые зрители уважительно почёсывали затылки, впервые знакомясь с твореньями современного авангардизма. А я в компании таких же юных зануд и придир громко ворчал «Вторично, вторично», перечисляя имена классиков мирового авангарда.
До сих пор не знаю, был ли я прав. Наверно, нет. Да многие из «бульдозерных» художников теперь и сами уже классики, которым усердно подражают или, скажем, которых обильно цитируют.
Так вот, а насчёт выставки бидермейера…
Что про неё сказать?
Мило, очень мило… приятно, уютно.
Всё ж понимаю, отчего меня туда потянуло: отдохнуть душой, умилиться сердцем. Отдохнул, умилился. Австрия не Россия. Тамошний обыватель, в отличие от российского, — мощное, давно сформировавшееся сословие, которое решительно предписывало художникам свои требования, а обществу в той или иной мере навязывало свои вкусы.
Впрочем, эта выставка из собрания князей Лихтенштейнских, у которых, как выясняется, вполне мещанский в хорошем смысле вкус.
Именами художников, я, как и положено в данном случае, свою память не обременил, не буду и вашу. Такое впечатление, что никто из них не лучше и не хуже других.
Бидермейер, видимо, по сути своей коллективное и анонимное творчество. Наверно, даже и хорошо, что он лишён своих гениев, имена которых сами по себе повергают в священный трепет, которыми положено восхищаться.
Это как-то расслабляет.
Существуют, конечно, классики бидермейера, вроде, к примеру, Вальдмюллера, которых вскользь поминают в историях живописи. Но это всё мелкие, уютные классики.
Бидермейер, в общем-то, остаётся вне сферы высокой художественной критики. Потому о нём можно судить свободно: «Вот это понравилось, вот это меньше», не рискуя попасть впросак.
Что очень даже располагает.
Впрочем, не совсем верно и то, что камерный, принципиально неграндиозный бидермейер вовсе не имеет отношения к вечности. С одной стороны, частная жизнь без всякого социально-критического или философско-идеологического подтекста, с другой — в каждой картине — мирок вечного уюта и благополучия.
Очень это греет душу в наше бесприютное время.
Сходите, не пожалеете.
