Правые и левые, сионисты и черносотенцы, оппортунисты и онанисты — все заняты поддержанием равновесия. Выработаны ритуалы: предупредительный щелчок по носу, дозированный удар в пах условного противника.
Люди с воображением окажутся сейчас в выигрыше.
Солнечное утро, лесопарковая зона, фактически рай.
Чу, внезапное вихреобразное движение, сопровождаемое поставленным девичьим голосом: «По полной программе нагулялась. С теми, с этими, с разными. Теперь нужны нормальные серьёзные отношения, понимаешь?» От неожиданности срываюсь с притаившихся в зарослях брусьев на палую листву, растираю ушибленные места.
Из листвы наблюдаю, как по тропинке стремительно удаляются легкоатлетка с легкоатлетом. Она, не сбивая дыхания, и дальше прокачивает его своими звонкими откровениями (на деле формулы заёмные, но ей-то кажется — выстрадала).
Чтобы текст (фильм) хорошо продавался, нужно впрыснуть в него две-три дозы эротического томления. Впрочем, полураздетая чемпионка в сочетании с громоподобным «нагулялась» понадобилась тут не для одной только продажи, но ещё и для смысла.
Мальчик был выше на голову, а выглядел хомяком, сопровождающим волчицу. Хотите верьте, хотите нет, певчие птицы на пару минут приумолкли (зачёркнуто «приуныли»).
Представил себе кино, открывающееся этим вот эпизодом. После которой по счёту совместной тренировки она его слопает?
Вот беда, подобного проницательного кино у нас давно уже не делают. Зато выкинули на рынок очередное костюмированное барахло «Без вины виноватые», по Островскому. Этот фильм не заслуживал бы никакого внимания, когда б не имя режиссёра-постановщика на коробочке: Глеб Панфилов.
Глеб Анатольевич Панфилов, наша национальная гордость, моя персональная сердечная боль.
В 67, 70 и 75-м этот человек выпустил три не потерявшие своего значения картины с Инной Чуриковой в главной роли. Безусловно, в те переломные времена Панфилов был центральной фигурой нашего кинематографа. Скорее всего, не одного только кинематографа, но искусства в целом. Панфилов был и лидером, и надеждой. Некоторое время у него получалось говорить полную правду в рамках официальной культуры.
То, что он сделал, к примеру, в «Начале» (вместе с драматургом Габриловичем и оператором Долининым), имеет прямое отношение к нашей удивительной современности.
Знаю такое стихотворение Всеволода Некрасова:
я скажу
а спасутся
ну дети малые
Булат Окуджава
и артисты цирка
и чур
и чурь
Инна Чурикова.
А ведь я тоже так думал! Но нет.
Рискну сформулировать: образ, который создала Чурикова в ранних картинах своего мужа Глеба Панфилова, — это базовый образ национальной истории XX—XXI столетий. Волевая, чтобы не сказать неуёмная женщина с вызывающей внешностью и высокими помыслами. Влюблённый в Чурикову Некрасов писал где-то, что высокие инстанции были завалены письмами трудящихся, требовавших убрать если не из кадра, то с главных драматических ролей «это безобразное стр-р-рашилище».
Никаких предков! Во всех трёх картинах, кажется, нет даже намёка на отцов, матерей, братьев или сестёр. Таким образом, всё с чистого листа, никакого исторического и социально-психологического опыта. Дикая дивизия. Плебс и быдло, быдло и плебс.
Думаю, психоаналитик сказал бы, что для неё характерна вера в непогрешимость сознания. Более того, о так называемых «подвале» с «чердаком» она и вовсе не догадывается.
Невыносимо трудные отношения с мужчиной. Не знает, что с ним делать и зачем он вообще нужен, ведь она сама фактически мужчина. Её лирические сцены мучительны, её любовь избыточна, в смысле будет раздавлена ею же на стадии зародыша.
Каким-то невероятным образом зачала и родила двух деток от дурачка-футболиста в «Прошу слова» («Было у отца три сына: двое умных, а третий футболист»), но после-то всё равно погубила своего мальчика, погубила! А потому что мужское начало и мужской авторитет угрожают её самости и её всевластию.
Её ценности заоблачны: художница Таня Тёткина («В огне брода нет»), воительница Жанна д’Арк («Начало»), великодушный градоправитель Елизавета Уварова («Прошу слова»). Её сознание — уютная гостиная клинического идеалиста. Кто — жуткий и неопознанный — шевелится тем временем в подвальчике?
Я уверен, Панфилов сорвался и начал делать недостойную своих прежних вещей халтуру в тот момент, когда приблизился к этому самому подвальчику. Он набрал невероятную обобщающую силу. Тремя подцензурными «реалистическими» картинами дал то, до чего не могли дотянуться наши Большие Художники с сопутствующими выкрутасами и чего не могла понять про себя так называемая советская власть.
Следующие шаги должны были вести его в подполье, но отечественная культура соответствующей образности не наработала. Что-то в этом направлении пытался делать невероятно талантливый Тарковский, однако его целевая аудитория была, вы уж меня простите, невменяема: и заказывала не то, и посылала не туда. Тарковский с этими странными людьми так и не совладал.
Помаявшись, честный художник Панфилов убежал из реальности не пойми куда. Теперь вот он сделал никчёмное кино из старинной барской жизни, ё-моё. Чуть раньше было кино из жизни царской, но про царскую я и вовсе смотреть не захотел.
В конце «Начала» героиня Чуриковой, недавняя Жанна д’Арк, является в семью своего никчёмного воздыхателя Аркадия (Леонид Куравлёв) и заявляет жене воздыхателя что-то вроде: «Ему с Вами неинтересно, а со мной, творческой личностью, интересно, и поэтому я его забираю».
Конечно, это ключевая отечественная сцена XX столетия. Жена и простовата, и, видимо, взаправду неинтересна, однако в глазах исполняющей её актрисы мерцает иррациональное человеческое отчаяние. Чурикова, напротив, играет здесь такое беспримесное сознание, такое убедительное «я сама!», такое «я хочу!» и такое «я права!», что становится по-настоящему страшно. Тут уже не человек, даже не «простая русская баба», а не меньше чем языческая богиня.
На деле не богиня, а зомби, которой управляют. И не из масонского центра, не из «вашингтонского обкома» — из непроницаемой подвальной темноты.
Эта сцена на уровне Толстого и Достоевского (ну, просто они же ваши кумиры, так будет понятнее).
На этой сцене уместились тридцать три «Архипелага ГУЛАГ», пять-шесть «Мелких бесов», Октябрьская революция, недолговечная советская сверхдержава, загадочное постсоветское томление.
Первые картины Панфилова — это грандиозное обобщение, но без натурализма, который с некоторых пор считается у нас признаком качества, доказательством подлинности. Мне же представляется, натурализм — позорная архаика.
Отдельно следует отметить то обстоятельство, что две тётки — интересная с неинтересной — делят никчёмного русского мужичка. В этом ракурсе разницы между богиней и домработницей уже никакой.
Кстати, уверен, и Панфилов, и Габрилович посмотрели не вышедшую в массовый прокат картину Киры Муратовой «Короткие встречи», где эта коллизия была намечена тремя годами ранее.
«Начало» подобным обстоятельством, конечно, не умаляется: Муратова тоньше, но Панфилов эпичнее. И одна и другой — грандиозны.
Все эти соображения, часть из которых я уже озвучивал в каких-то давешних текстах, таранили мозг во время просмотра свеженьких «Без вины виноватых». О, это очень кокетливая картина! Чурикова вроде бы играет тут актрису Кручинину, а на самом деле предъявляет любимую себя. Ей, видно, опостылели образы эпохальных простушек, теперь она превратилась в барыню-сударыню, которой все кому не лень поклоняются.
«Несравненная и совершеннейшая из женщин! Я Вас теперь так и буду называть: совершеннейшая!»
«Она и актриса необыкновенная, и женщина необыкновенная!»
А вот и сама Кручинина: «Я столько пережила и перечувствовала в своей жизни, что для меня едва ли какое-нибудь драматическое положение будет новостью». — «Значит, лавры-то недёшево достаются?» — «Да лавры-то потом, а сначала горе да слёзы!»
Я понимаю, это, скорее всего, написано Островским, понимаю. Но до чего же капитально текст присвоен и самой премьершей, и её свитой!
По совести, картину следовало бы назвать «Жеманство, кокетство и нарциссизм».
(Узнаю, кроме прочего, школу худрука Чуриковой по «Ленкому» Марка Захарова: его телевизионные интервью бесподобно кокетливы, откуда чего берётся?)
Вдобавок главную мужскую роль играет (прескверно играет) Панфилов Иван. Он, таким образом, сын не только по роли, но и по жизни. Типа оригинальность и ход. Максим Панфилов выступает в качестве продюсера. А Панфилов Анатолий значится в титрах как художник-постановщик…
Знаете что? Не спешите делать выводы о направлении и характере моих умозаключений. Кто дочитает до конца, тот пускай самую малость, но удивится. Чурикову и Панфилова в обиду не дам, хотя они, к сожалению, не спаслись, не спаслись.
Но кто же этот враг, кто тот подлец, от которого «не спаслись, не спаслись» такие мощные художественные натуры, такие по-человечески прекрасные типы?!
Мне проще мыслить, оперируя жизненными фактами. Конец 90-х, Москва, постдефолтная атмосфера. Я только что расстался с венчанной женой, и это расставание переживалось как абсолютная жизненная катастрофа. Сначала решил утопить катастрофу в вине, но скоро благоразумно поменял вино на безостановочную работу. Особенно много писал в один известный киножурнал, в редакции которого часто бывал, со всеми сотрудниками которого сложились доверительно-дружеские отношения.
Примерно в то же самое время я отважился на роман с молодой женщиной-критиком, которую на тот момент в этом знаменитом журнале не печатали. Стал замечать в её глазах всё более и более яростные огоньки. По наивности решил, что там, на дне глазного яблока, зреет нешуточная страсть. Оказалось, ошибся.
«Милый, почему тебя в таком количестве печатают на страницах небезызвестного журнала? Ты уже побил все рекорды». — «Не понимаю. Я трудолюбив. Иногда ты очень, даже очень меня вдохновляешь. Если разобраться, я вполне сносно пишу». — «Не трынди, пишешь ты так себе, а вдохновлять, если отказываешься говорить по существу, больше не стану. В чём тут дело? Чей ты человек?» Я почесал репу.
«Правда не понимаешь? Инопланетянин? Редакция пригревшего тебя издания целиком и полностью состоит из евреев». — «Неужели всё так фатально? И потом, разве «целиком и полностью»? А миссис Эн? А тётушка Эм? Ну и наконец, дядюшка Дабл-Ю!» — «Целиком и полностью, не дури».
Понял, что попал то ли в омут, то ли в переплёт, и сник, но пытался защищаться: «Может, тут родство душ и симпатическая связь?» — «Не наивничай. Настолько никто никого не любит». — «Насколько?» — «Ну, по три раза в каждом номере». — «Ты хочешь сказать…» — «Да, конечно, все только про это и говорят. Пытались хоть как-то объяснить, найти в тебе черты еврея. Гадали: может, восьмушка? Но я-то подтвердила, что никаких таких черт нет», — и, сладострастно урча, сбросила с меня одеяло.
Господа, во избежание недоразумений внимательно следите за мыслью: речь не о национальном вопросе, но о групповухе.
На следующий день в темноте кинозала ко мне подкралась одна заслуженная дама и вложила в испуганное ухо следующую информацию: «Между прочим, Муратова — румынская еврейка».
«Ладно, — отвечаю на автомате, — исправимся». Понял не сразу, только после сеанса. Оказывается, накануне вышел из печати очередной номер киножурнала с моими текстами, в одном из которых я имел неосторожность сформулировать нечто вроде: «Кира Муратова — самый значительный русский режиссёр послевоенного периода».
Со стыдом признаюсь, после этого случая долго изучал фотографии Муратовой, натаскивал себя минут, думаю, семь-восемь. Как они определяют? Уши, глаза, овал лица, так называемая аура? Как-то, безусловно, определяют. Чтобы попасть в престижную группу, стерегущую сундук с тем или иным символическим капиталом (зачёркнуто «сокровищем»), нужно много разных умений. Умение ориентироваться в этнике — только одно из них.
Особенно тронуло «между прочим». На самом же деле только об этом (свой/чужой) и думают. Групповуха.
Как же это славно, как судьбоносно, что Муратова навсегда застряла в провинциальной Одессе. Одесса — та же самая Тула, в Одессе тоже не ходят строем.
Через день-другой взял да и наехал один великорусский шовинист. «Значит, — говорит, — прокрался в центр мирового сионизма? Осталось только пожениться на еврейке: они оборотистые, всюду пристроят, будешь в шоколаде! Свою прежнюю украинку ты, хе-хе, отверг своевременно».
Тем временем клубится какой-то очередной московский фуршет. Почти не пью, новыми глазами наблюдаю за публикой. Сионисты любовно целуются с шовинистами, прикладываются едва ли не к одному и тому же бокалу. Все давно и навсегда знакомы, дружны. Главная цель всех этих столичных групп — поддержание равновесия.
Равновесие прежде всего. Персонаж, нарушающий баланс сил, вызывает панику. Я-то человек маленький. Осознав тот факт, что для карьерного движения и даже элементарного выживания в этой среде нужно обладать особого рода информацией, специфическими умениями, собрал вещички и вернулся в Тулу.
С тех пор регулярно маркирую свои письменные высказывания: «Сделано в Туле». Но Тула — это условность. Последние несколько лет по большей части существую в Петербурге, а недавно ветры перемен занесли меня ещё и в Питсбург. Но и Петербург, и Питсбург — в некотором роде Тула. В смысле — не Москва.
После впечатляющей часкоровской колонки Александра Храмова, с которой всем и каждому надлежит ознакомиться, захотелось символически породниться ещё и с Великим Новгородом.
Минувшим летом заезжаю в Москву, встречаю давнего знакомого. Смотрит сурово, выговаривает: «Читал недавние твои тексты во славу Никиты Михалкова. Между тем все порядочные люди решительно против этого недочеловека. Ты у него, видимо, работаешь? Ясно».
«Чего, — говорю, — ясно? Живу в Туле, Михалкова видел только по телевизору». — (Недоверчиво.) «Ну не знаю, как-то он тебя косвенно спонсирует».
«Косвенно спонсирует» — достойно войти во фразеологические словари.
«Все порядочные люди» — новое издание колхоза имени такого-то партсъезда.
В советское время власть так или иначе окорачивала столичную тусовку. Но в новейшее время, когда централизация, вопреки наивным либеральным ожиданиям, усилилась тысячекратно, вся страна стала заложницей их патологической воли к равновесию.
Правые и левые, сионисты и черносотенцы, оппортунисты и онанисты — все заняты поддержанием равновесия. Выработаны ритуалы: предупредительный щелчок по носу, дозированный удар в пах условного противника и т.д. Настолько много финансовых центров и центров силы на крохотной площадочке, на пятачке, что приходится, наплевав на сущностные разногласия, изобретать новые и новые способы элегантной дружбы. Приходится пить из одного бокала и целоваться.
Если бы они оставили нас в покое, да хотя бы и совсем без денег, мы б не пыхтели. Беда, однако, в том, что потерявшие остатки здравого смысла московские группы выдают свою специфическую психическую жизнь за нашу общую реальность.
Случай Глеба Панфилова хорошо эту мысль иллюстрирует. От грандиозных социальных обобщений он перешёл теперь к лубочным картинкам из домашнего альбома. Иван Панфилов изображает брошенного, обиженного на мир сироту, который под занавес опознаёт в самой талантливой актрисе и самой ослепительной женщине свою единокровную маму. Семейная сердечность предъявлена настолько непосредственно и настолько слюняво, что становится неловко: подсмотрел чужие интимные движения. Однако интим этот маркирован как художественный фильм для всеобщего употребления!
(«Романовы. Венценосная семья» — выбор материала в этом же роде.)
Но даже у теперешнего Панфилова сильная метафора случилась: их дети — наша национальная идея!
Некоторое время назад увидал в зомбоящике внучку Михаила Горбачёва, осевшую в Лондоне. Если копнуть глубоко, окажемся в том самом подвальчике, который скрывает подлинные мотивы. Там будет «внучка в Лондоне», но не будет «перестройки в СССР».
Человеческое, слишком человеческое? Конечно. Однако именно человеческое, а в особенности «слишком человеческое», — изо всех сил утаиваются нашей нынешней, с позволения сказать, культурой.
Запад, который не баба, но мужик, правду и осознаёт, и озвучивает: «Этнологи показали, что в так называемых архаических обществах умели скрывать социальные или политические манёвры под маской родственных отношений; отсюда можно задаться вопросом: не стремится ли наше современное общество скрыть под маской политики или экономики генеалогические мотивы?»
Думаю, ключ к пониманию отечественной современности следует искать где-то здесь.
Девочка из леса, соблазнённая чужой образностью, возжелавшая чужого образа жизни, беги же, не останавливайся!
Устала, задохнулась, не успела испугаться, свалилась — финишная черта. Ангелы проводят до раздевалки.
Нормальных серьёзных отношений не будет никогда-никогда.
Радуюсь за Глеба Анатольевича, но молюсь за Киру Георгиевну.
