Главный архитектор Центра историко-градостроительных исследований (ЦИГИ) рассказал «Часкору» о прошлом и будущем Белокаменной, памятниках архитектуры, кругозоре чиновников и стаде загрустивших пингвинов.

— Москва — город, состоящий из различных архитектурных пластов. Какие из них, на ваш взгляд, являются наиболее значимыми?
— Для восприятия города как целого очень важно видеть город в его эволюционном развитии, понимать, почему Замоскворечье — это одно, Арбат — другое, а Китай-город — третье… Там такая плотная застройка, близкая к средневековым городам, — такая урбанизированная среда имеет свою энергетику. В 1924 году группа чиновников молодой московской власти в целях изучения западного опыта поехала в Европу, и впоследствии они издали интересную книжку, где написали, что только Китай-город по плотности и насыщенности похож на города средневековой Европы. Остальная Москва на тот момент, да и сегодня тоже, город несколько иного толка. Её своеобразие — в сочетании с рельефом, долинами рек и доминантами колоколен, расставленных на холмах, среди малоэтажной живописной застройки, утопающей в зелени.

Отсутствует у нас сегодня и механизм элементарного капремонта - вместо этого постоянные проявления гигантомании. Когда мы едем по городу и видим щиты с информацией от городских властей, что обычный капремонт будет сделан нескольким тысячам зданий в 2009 году, это всё не вяжется со знанием о том, что в центральной части города не видно ни одного здания, которому бы привели в порядок фасад и сделали бы капитальный ремонт без значительного увеличения площадей. Это тонкая работа - выселять куда-то людей, потом возвращать их на место, а всегда почему-то возвращаются не те люди, которые уезжали. Надо быть, наверное, немцем, чтобы иметь вкус к такого рода деятельности.

Борис Пастернак: «Москва стала полигоном для тотального сноса»

Сочетание этих факторов придаёт своё неповторимое лицо различным «кускам» города. В ХХ веке к этому добавились сталинские дома и высотки и помпезные проспекты: Ленинский, Кутузовский, проспект Мира. И хотя эта монументальная архитектура порою отвергается отдельными специалистами — их можно понять, если учитывать и знать те разрушения, на место которых она пришла. И тем не менее они создают ансамбли магистралей — и это тоже Москва, её градостроительно значимая часть. И к ним тоже надо относиться достаточно тактично, среди них есть тонко прорисованные монументальные здания, сделанные с участием лучших архитекторов и художников того времени, — чего, например, стоят орнаменты Фаврского на домах по улице Горького, но вместо этого они все облеплены какой-то рекламой, навесными кондиционерами, вывесками, киосками, непонятно чем…

— Насколько изменилось восприятие города теперь, с вашей точки зрения?
— Я считаю, что в определённой степени мы уже живём не в том городе, который мы называем Москвой, а скорее нашими идеализированными представлениями о том городе, который мы видели во времена своей студенческой молодости или знаем по книжкам со старыми фотографиями. Для восприятия города как целого очень важны виды и перспективы. И если сравнивать то, что есть сейчас, и то, что было, — то впечатление скорее удручающее. Например, когда ты раньше шёл по Большому Каменному мосту, то в перспективе Большой Полянки был виден силуэт колокольни Григория Неокесарийского, а пройдёшь подальше, и появлялась колокольня церкви Успения в Казачьем — и всё это было на фоне неба. А сегодня колокольни Григория Неокесарийского с моста вообще не видно — она закрыта зданием новой гостиницы, а когда уже подъезжаешь, то за этими силуэтами колоколен уже натыкано два или три плана новой застройки. То есть вся перспектива за несколько последних лет была уничтожена. А если ещё учитывать перетяжки и рекламу, сопровождающую нас справа и слева, то хорошего мало. А со стороны Большого Устьинского моста над силуэтом Кремля возвышается «стадо загрустивших пингвинов», как кто-то назвал Сити. И действительно, они напоминают серых пингвинов, которые вышли из-за айсберга, остановились и замерли в какой-то непонятной позе, да и остались так навсегда. Башня Сити показывает, что исторический масштаб даже таких крупных ансамблей, как Московский Кремль, нарушается очень легко — достаточно соотношения новых немасштабных застроек, и это приводит к серьёзной утрате масштабного и целого восприятия Московского Кремля. К примеру, почему, как только снесли гостиницу «Россия», на её место возвели щит на высоту четырёхэтажного дома? Потому что всем понятно, что если его убрать, то откроется такая отличная картина с Василием Блаженным, со Спасской башней, с совершенно фантастическим видом на Кремль, что никто уже вернуть обратно застройку Зарядья такой высоты, как проектировалось, не захочет. И это и есть атрибуты Москвы как «стремительно развивающегося города» на фоне демагогических деклараций по части того, как мы сохраняем центр и внимательно относимся к охранным зонам, памятникам, перспективам, визуальным связям.

— Борис Евгеньевич, вы являетесь главным архитектором Центра историко-градостроительных исследований (ЦИГИ). Чем занимается этот центр, какова его задача?
— Наш центр образовался из соответствующего отдела историко-архитектурных исследований управления охраны памятников Москвы. В какой-то момент стало понятно, что, прежде чем принимать решение о реставрации, о реконструкции, о возможности строительства на исторических территориях, необходимо сознавать, что ответ на многие вопросы развития территории лежит в знании того, как они исторически формировались, поэтому в какой-то момент родился такой вид деятельности — историко-архитектурные, историко-градостроительные исследования. Кроме этого, мы занимаемся реставрацией и приспособлением памятников, а также достаточно активно участвуем в разработке градостроительных проектов охранных зон, формировании определённых режимов и регламентов. Это касается и регламентов, связанных с высотой. Гораздо проще было бы, если бы заранее было известно, что здесь можно построить только трёхэтажный дом, а здесь можно надстроить на один этаж, а этот дом во дворах, построенный в 70-х годах, можно снести, а на его месте построить ещё один жилой дом и это не приведёт к изменению характера территории. Вот такие рекомендации мы стараемся формировать. Мы стараемся занять позицию, что на развитие города надо смотреть в комплексе с историческими материалами и прочувствовать эволюцию места, для того чтобы нащупать некий алгоритм развития, чтобы связать прошлое и будущее.

— Возможно ли это сделать — связать прошлое и будущее? Ведь архитектура не стоит на месте и развивается…
— Город и его составляющие: арбатские извивающиеся переулки, живописные перспективы или церковка, которая замыкает эту перспективу, сочетание доходной застройки модерна с ампирными особняками, за которыми история декабриста Вадковского или Герцена перед иммиграцией, — это всё создаёт исторический культурный и архитектурный контекст, который, на мой взгляд, может пробудить фантазию и стать предметом творческого осмысления. Я ни разу не слышал, чтоб архитектор сказал, что формированием его творческого образа места служили, предположим, те места, о которых я говорил. Я много раз слышал, что «вот эту стену мы сделаем как в Виченце, а это мы переосмыслили как закоулок форума Романо, вот это я видел в Риме, а это я подсмотрел у современных архитекторов». Получается, что мы строим свою архитектуру не на восполнении утрат, а на гиперконтрасте, и в оправдание порою приводится довод, отражающий мышление разряда простейших: «А что вы хотите, чтобы мы вернули дрожки и телеги и отменили самолёты? Если вам нравится Москва XIX века, так давайте вернём извозчиков и уберём автомобили». Или другой демагогический приём: «Раз Баженов снёс половину Кремля, то и мне можно вступить в диалог со временем, поскольку я привношу новое креативное начало». Примерно на таком уровне в течение 20 лет мы ведём дискуссии со своими коллегами по архитектурному цеху.

— Но в Москве немало компетентных людей, искренне любящих свой город и понимающих, как нужно делать. Почему же так происходит?
— Вся ситуация упирается в то, что заказчику требуются заведомо большие площади, чем может поместиться в этом месте, и весь архитектурный процесс превращается в некое декорирование, художественное (точнее, ремесленное) оформление — навешивание пенопластовых, пластмассовых башенок, балясин, арочек на некий объём, изменения которого невозможны, потому что якобы это будет нерентабельно и не будет соответствовать экономике проекта (экономика проекта не позволяет понизить ни на один этаж, закруглить угол, отодвинуть красную линию застройки). Может быть, экономика должна определяться уже после того, как будут наложены ограничения, обеспечивающие охрану памятников, удобство для жителей?

В ближайшее время Государственный музей изобразительных искусств им. Пушкина грозит серьёзными изменениями всему окружающему культурно-архитектурному пространству. Ещё два года назад общественности было заявлено, что музею предстоит реконструкция, приуроченная к его 100-летнему юбилею. Займётся ею известный британский архитектор Норман Фостер.

Рустам Рахматуллин: «Проект реконструкции музея противоречит российским законам»

Она не должна быть главной, довлеть над жизнью города. А то мы получаем такие дома, которые, по сути, являются инвестиционными выкладками — как денежные сундуки, на которые надета тонкая апельсиновая шкурка псевдоархитектуры. Неважно, какая это архитектура — ультрамодернистская или историзированная. Никто не говорит, что нужно делать только стилизацию или что новое не должно обозначать себя и соответствовать тем течениям, которые современны, — это попытка передёргивания. Речь именно о том, чтобы не подавлять то историческое окружение или фрагменты исторической застройки, которые у нас ещё сохранились. Ведь это можно делать другими, более деликатными способами — заполняя пробелы в городской ткани сомасштабными объёмами, градостроительно сшивая достаточно большие фрагменты городских территорий, включающие и пространства площадей, объединяя и выстраивая некие исторические, архитектурные сюжеты, которые были бы соразмерны человеку и гомогенны истории города.

— Возможно, это связано с недостаточной профессиональностью архитекторов?
— Я считаю, что дело не в профессиональности архитекторов или в какой-то узости кругозора их коллег-чиновников, которые согласуют или рассматривают проект. Все всё видят, и это не от неведения (хотя иногда говорят — недосмотрели, очередная градостроительная ошибка). Сейчас получается, что архитектура и градостроительство занимается оформлением неких коммерческих договорённостей, то есть заранее принимается решение, к примеру, городу — новое здание колледжа на окраинах, а вам можно построить на Хитровской площади офисное здание, не посмотрев, что вокруг. Принимаются решения и заключаются инвестиционные контракты, при этом не берётся во внимание исторический контекст. Стараются пополнить городской бюджет, а затем чешут голову и думают: как же это сделать так, чтобы уж совсем не вышло боком? Ведь полутонов нет. И если мы знаем, что в этом месте можно строить не выше пяти этажей, то нужно строить пять. Однако те, кто принимают решения, учитывая обстоятельства, позволяют строить семь — как на Остоженке, например, и говорят: «Какие мы молодцы, защитники города, они же хотели девять!» Тут уже не имеет значения, шесть или семь, — всё равно прекрасный вид на башни Кремля с Крымского моста закрыт. Мы теряем ценность и многообразие городского пространства, и противоядием от этого должен стать градостроительный, в том числе высотный, регламент, введённый на уровне городского закона. Это достаточно легко и просто сделать, учитывая накопленный за последние годы опыт проведения визуально-ландшафтного анализа. Но пока механизмы здорового обсуждения или признания своих ошибок и поиска компромиссных решений — они не в моде и не практикуются.

— Какова роль административных структур города в сложившейся ситуации?
— Есть некое непонимание властями существующей проблемы. Но одно дело — непонимание, в котором содержится желание научиться на своих ошибках. А здесь это непонимание, переросшее в такую декларацию, что, мол, мы лучше знаем, что нужно москвичам, что нужно этому многовековому городу для того, чтобы он развивался и в него приходили инвестиции, мы знаем, что инвестиционное начало является превалирующим, что это единственный механизм, благодаря которому может развиваться город, что нам москвичи доверили, мы прошли большой путь и у нас за плечами большие (в кавычках) свершения, отмеченные премиями реставрации — как Царицыно, как воссоздание сгоревшего почему-то вдруг Манежа, как строительство дома, который никакого отношения к «Военторгу» не имеет, как воссоздание гостиницы «Москва» с ошибочными пропорциями и с какой-то странной самодеятельностью в сторону Театральной площади — вот та широкая поступь, с которой они прошли последние 15 лет. «Правда за нами» — так думают они, и зачем им считаться с жителями, со специалистами, с историками, с людьми, которым дорог их город и которых беспокоит проблема сохранения его культурного наследия? На критику, недовольство, недоумение один ответ: «Собака лает — караван идёт» или «А Васька слушает, да ест» — выбирайте! Был такой период, когда недовольные, в том числе коллеги из «Архнадзора», с негодованием, волнением и озабоченностью говорили о сносах: когда на Садовнической набережной сносили дом и никто на это не обратил внимания; когда сожгли и залили водой доходный дом на Второй Брестской и палаты Гурьевых в Потаповском переулке. Про это можно ярко и горячо писать в газетах, в интернете, говорить по радио и телевидению, а реакция властей — нулевая. Скорее это вызывало обратную реакцию, какое-то противоборство и желание показать, кто в доме хозяин. И все эти болевые точки, о которых говорит общественность, — по ним принимаются наиболее одиозные решения. Если где-то ещё можно достичь компромисса, то в этих аспектах они хотят доказать общественникам их неправоту, должны тыкнуть носом, что она ноль и что она ничего не значит, и рассмотрение генплана — оно выявило эту проблему. Я считаю, что очень важно, чтобы клубок проблем в этой сфере вышел из тени на свет, чтобы обрёл нормальные, ясные, прозрачные очертания. На мой взгляд, нужно было дать адекватную оценку тому, что происходит в городе, — это относится не только к сохранению наследия, но и к транспорту, и к экологии, и к объектам природного комплекса, и к объектам социальной структуры. Дать оценку того, что произошло с самим обликом города, и признать, что в историческом центре произошли серьёзные утраты и что мы не хотим больше терять… Все эти вещи — они очевидны, и претензии к генплану были вполне зримые и реальные, но на них, мягко говоря, никто не обратил внимания.

— Москва часто воспринимается гостями города и самими москвичами как некий бизнес-центр. А насколько Москва как исторический центр привлекательна для российских и иностранных туристов?
— В целом подобное отношение к культурным ценностям не говорит о том, что у Москвы большие туристические перспективы. Ведь турист привык к тому, что исторические города — это некие сгустки пусть не памятников, но среды, сохранившей свою подлинность, свой исторический колорит. И эти города тем не менее развиваются в плане инфраструктуры, удобства для жителей, для гостей города. У нас же, помимо того что утрачивается исторический облик города, и в отношении инфраструктуры всё сводится к нулю. Ни проехать, ни пройти. Не хватает мест, где можно было бы сидеть пить кофе. Но не решены более важные вопросы: если автобус с туристами от Кремля до Третьяковской галереи должен простоять в чадящей пробке на Каменном мосту часа полтора, то о чём мы говорим? С транспортом — хуже некуда, дополнительных подземных переходов не строят, но зато зреют наполеоновские планы типа Золотого кольца Москвы, где всё тщательно спроектировано, вплоть до скамеечек и справочных будок, расставленных на маршрутах потенциальных туристов. Даже то, что делается в этом направлении, — всё ставится с ног на голову. Либо посреди дороги, занимая весь тротуар, выстраивается конструкция летнего кафе, а люди обходят её по улице, либо это совсем недешёвые гламурные рестораны. И всё это делается в таком помпезно-провинциальном стиле — с рюшечками и балясинками, — что с души воротит. За эти 15 лет много упустили в плане перспективы туристического развития. Я где-то видел соцопрос, где для иностранцев, работающих в Москве, наиболее привлекательное — это активность в ночное время, клубы, знакомства с хорошенькими девушками. Вот что главное. Такое восприятие несколько унизительно для города с многовековой историей. Впрочем, есть и любопытствующие, но они в первый уик-энд всей семьёй знакомятся со всеми московскими достопримечательностями, испытывают некий шок и уезжают обратно — жить в своих уютных домах в охраняемых резервациях для иностранных специалистов за городом. И никто даже не озаботился мыслью о том, захотят ли они приехать ещё…

Беседовала Елена Полетаева

ОТПРАВИТЬ:       

Статьи по теме:

• Новоиерусалимский шатёр хотят демонтировать.
  Письмо в координационный Совет Народного Фронта.
• Развитие - через сохранение.
  Заявление Координационного совета Общественного движения «Архнадзор».
• «Расстрельный дом» и дом Быкова .
  От края пропасти к реестру объектов культурного наследия.
• Памятники Московской окружной железной дороги исчезают один за другим.
  Мосгорнаследие информирует ГУВД о преступлении по ст. 243 УК РФ .
• Каждый объект на контроль жителя.
  «Общение москвичей и власти должно быть взаимным, а сигнал – проходить не только сверху вниз, но и снизу вверх».
• Достали достопримечательное место.
  В Москве ломают знаменитый стадион «Динамо».
• Сам себе эксперт.
  Как же легко манипулировать вами, уважаемые... Стыдно.
• Разгром «Детского мира».
  Свежие свидетельства разрушения интерьеров знаменитого универмага.
• Уволен главный архитектор Москвы.
  Кто ещё ответит за отсутствие инфраструктуры в новостройках?
• История недетского мира.
  Покушение на «Детский мир» мы расцениваем как удар по национальной памяти, особенно циничный в год, объявленный Годом российской истории.