Берсерки – те персонажи, которые, кажется, принимали психотропные вещества (настой из мухоморов) и бросались в битву голышом, без всяких доспехов, и оружие, которое практиковалось в то время, их не брало. Ну, то есть они были практически мертвыми.

Касаткин: Я не видел фильмов от Миндадзе лет двадцать. Больше чем двадцать. Для меня это абсолютно новый, незнакомый персонаж. Я посмотрел его фильм («В субботу») и фильм, снятый по его сценарию («Миннесота»), и понимаю, что стиль его мышления почти нездешний, он ближе к подходу западных режиссеров.

Сериалы – не этап развития кино, также как кино – не этап развития литературы. Телевизионный сериал это продолжение радиосериала: тв – это радио с картинками. Главное здесь – слово, любой сериал можно слушать. Здесь играют одни и те же актеры, и зрители привыкают к голосам. Телевизор бубнит – люди занимаются своими делами. Работают уши, и это нормально.

Слияние двух солнц

На наших киночетвергах мы дружно обалдевали от трех фильмов братьев Дарденн. Эти бельгийские умельцы передвигают туда-сюда ограниченный набор действующих лиц, варьируют их реакции и жизненные ситуации, а топика остается фиксированной.

У Миндадзе очень гендерное и какое-то почти соматическое мышление. Постоянно педалируется оппозиция мужского и женского миров.

Русское народное дионисийство, ритуальный разгул, пиры, драки. В картине «В субботу» по одному поводу, у хоккеистов из «Миннесоты», то есть богатырей, — по-иному.

Мне от этой эскалации «карнавальной» стихии скорее дискомфортно, смотреть на это не совсем и не всегда приятно, но я чувствую, что человек лепил все это не абы как, а потому что у него такой мир. Там все зачем-то надо.

Каждый элемент картины «цепляет» меня, я уже знаю, что я буду впоследствии об этом думать. В «Миннесоте» – современность, в картине «В субботу» – ранняя перестройка, но для мира Миндадзе эти хронологические различия факультативны.

На те же киночетверги ты как-то принес фильм Аббаса Киаростами «Через оливы», и тогда одна из участниц обсуждения брезгливо хмыкнула: «Фи, да там же одно и то же действие повторяется десять раз!». Но ведь это культура неевропейская, там другой способ рассказа необходим.

Головастый Киаростами понимает, что если он будет напяливать свою иранскую реальность на какую-то заемную структуру, на нечто «неродное», то получится фальшак. Поэтому он и инсценирует что-то по-восточному дремотное, монотонное, почти трансовое.

То есть жизнь подается как некий, им же изобретенный ритуал. Как узор на персидском ковре. А она (жизнь) им (ритуалом) и является. Чего в нашей урбанизированной культуре нет и в помине.

С другой стороны, Миндадзе отчасти совпадает и с Дарденнами. В рамках европейской культуры, культуры бельгийской, нормальной и комфортабельной, — Дарденны показывают либо «своих» маргиналов, либо пришлых, чужаков, то есть маргиналов в принципе. Как в «Розетте», к примеру.

Такое ощущение, что Миндадзе предъявляет миру культуру подобных маргиналов, маргиналов в своем кругу. Не Запад, не Восток, а пограничная полоса протяженностью в две трети материка. И сходство с Дарденнами не только в том, что в его фильме язык фестивальный, европейский, конвенциональный.

Наверное, я плохой гражданин: родная культура заставляет меня смотреть на нее несколько этнографически. Примерно то же произошло со мной и при просмотре «Субботы».

Я как будто увидел такой немножко иранский фильм. В то же время, эта «ориентальная» точка зрения вполне адекватна отечественной социокультурной ситуации. Своего рода «Семь невест ефрейтора Збруева», только более тревожный, неврастеничный и трагичный вариант. И невест меньше.

Манцов: А в чем связь?

Касаткин: Человек знает, как формовать этот материал.

Манцов: Наш хаос?

Касаткин: (экзальтированно) Конечно!

Он знает, как работать с хаосом. То, что делает Миндадзе – вполне космогонический акт, при том, что объект изображения эсхатологичен. Нет в фильме никакой реконструкции Чернобыльской катастрофы. И нет реконструкции советского быта. Был в самом начале один сиротливый Ильич на плакате и все, а правдоподобия хоть отбавляй. Точнее, столько, сколько надо, чтобы не думать, 1986 это год или 2011. Там вообще этот вопрос снимается. Главное, что от Рождества Христова.

В этом отношении фильм Миндадзе соблазнительно соотнести с твоим любимым (и нелюбимым мною) «Бубном, барабаном», где вся «наглядная агитация» общества потребления старательно вычищена, ни рекламы тебе, ни постеров, ни баннеров. Одна завалящая вечность.

Кстати, произносить фразу «Пир во время чумы» неохота, но приходится. У людей свадьба, праздник жизни, а жизнь уже кончилась. Неужели фон Триер содрал у Миндадзе этот ход в свою «Меланхолию»?

Манцов: Давай не будем трогать ни Триера, ни русской литературной традиции. Это не есть хорошо для меня.

Касаткин: Экий парадокс: музыка в фильме «В субботу» занимает чуть ли не половину экранного времени, а тебе приходится морщиться от «контрабандного» просачивания русской классической литературы.

Манцов: Нет, я имел в виду «пир во время чумы», а не музыку.

Касаткин: «Пляска смерти» тоже в голову лезла. Почти сразу осознаешь: это мир мертвых. И тут же хочется отсечь «приблудную» метафору, что мир мертвых – это Советский Союз. И неслучайно «взбесившийся» реактор выглядит в фильме, как Мордор.

Манцов: Все мы приговорены. Все мы рано или поздно умрем – вот тут какая метафора.

Касаткин: (еще более экзальтированно) Конечно!Конечно!

Манцов: Невероятный уровень обобщения, а с другой стороны, как ты и говорил, все очень комнатно, ритуально. Но можно так и не думать, можно считывать ресторанную пляску как таковую.

Касаткин: Нет, Игорь, он круто мыслит, он как раз мыслит архетипами. У него и хоккеист в «Миннесоте» не просто в клубе оттягивается, но, как Хома Брут, отплясывает свой предсмертный гопак.

Да, и свадьба та же! Невеста (труп невесты!) беременна!

Это — символ продолжения жизни, но ведь свадьбу-то играют в мире мертвых. А значит, утроба – гарантированная могила.

В первой половине фильма безумный бег: стремление убежать из этой жизнерадостной Преисподней. При этом у девушки ломается каблук – красота, конечно. Во-первых, это Золушка навыворот, и второе, у мертвых обувь без каблуков.

Манцов: Почему?

Касаткин: А им, собственно, ходить некуда!

Манцов: Вбросим актуальную для этого фильма тему общинности.

Касаткин: Есть община, мир, и есть альтернативный общине мирок, ВИА. Главный герой, дикий человек с воспаленным взором, берсерк фактически, мечется между ними.

Причем это ресторанный ВИА, то есть нечто циничное и корыстолюбивое: лабухи, люди, которые играют за деньги, то есть не рок музыканты, не герои грядущей Перестройки.

И очень важно, что он этот альтернативный мирок променивает на показушный и, в то же время, закрытый мир, мир партийных функционеров (вспомни «масонскую ложу» в начале фильма). Тем более что внутри ВИА герой был главным западником.

Манцов: По прозвищу Джонни…

Касаткин: Сейчас, во время трагедии, он отваживается петь песню на иноземном языке, за что группа его дружно порицает.

Манцов: Да попросту комсомольцы мало платят за английский!

И, что характерно, эти самые комсомольцы внесли решающий вклад в дело строительство нового расейского капитализма.

Касаткин: Странное очень кино! Одновременно испытываешь отторжение и притяжение.

Манцов: А сколько тут вкусных диалогических ходов, до сих пор звучит в ушах реплики убегающих из зоны катастрофы героев, девушки и парня:

— А паспорта нет!

— Паспорта нет, зато есть заколка!

Основное стремление художников в ХХ веке — сотворить что-то, выходящее за пределы искусства. Я же всегда ставил себе прямо противоположную и, может быть, гораздо более трудную задачу: остаться в пределах искусства. А поскольку эти пределы не совсем ясны, непонятно, как в них оставаться. Собственно, этому и посвящены и выставка, и книга.

Диалог во сне с завязанными глазами

Как раз во время просмотра, мне приходило в голову, что фильм похож на стихотворную балладу. Пробежки героев и музыкальные куски, а также афористичные реплики – задают балладные ритмы.

И еще я думал, что если бы подобное делал человек не статуса Миндадзе, этому фильму не дали бы состоятся. А если бы дали состояться, то его бы заклевали. Здесь его мало кто принял бы. Это кино, которое обеспечено статусом Миндадзе.

Как пишет поэт? Он идет от внутреннего ритма, от индивидуальной психосоматики, от телесности, от памяти тела. И так делается все западное кино, включая даже самые одиозные блокбастеры: «Я сам! Я сам! Я сам!».

Не говоря уже, к примеру, о людях уровня Кроненберга или Дарденнов. Они все поэты, на самом—то деле. Все современное западное кино – это визуальная поэзия. И Миндадзе тоже делает это.

Касаткин: Да, поэт. Есть такая знаменитая фраза Ахматовой «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда». Миндадзе не страшит этот сор, и стыд ему не ведом. Он поэт скорее в духе Маяковского или Блока.

Последний тащил в свои эсхатологические «Двенадцать» частушки, жестокие романсы и спазматический монтаж раннего синематографа. Он понимал, что высокую поэзию нужно подпитывать уличной, подпитывать грязью, понимал, что, оставаясь слишком чистенькой, она усыхает.

И Миндадзе понимает. Понимает и тащит поп-культуру в свои фильмы и сценарии. В картине «В субботу» — это тогдашняя поп музыка (теперь уже «винтажная»), в «Минессоте» — спорт (с его обложками, постерами и фанатками, в конце концов, Овечкин отличается от Водяновой только деталями). И никакой конфронтации между национальными архетипами и образностью современной массовой культуры при этом не возникает.

Кстати, то, что Миндадзе так по-свойски обходится с катастрофой, еще и следствие того, что он формировался в 60-е годы (хотя никакой и не шестидесятник).

Не нахвататься в юности экзистенциализма тогда было просто невозможно. Для этого даже необязательно было читать «дежурных» Сартра и Камю. Снимать фильм про катастрофу – это «по-нашему», по-экзистенциалистски, ведь сущность человека только и можно разглядеть в момент катаклизма.

Но «В субботу» — это ведь еще и фильм-катастрофа. То есть такой вполне «натруженный» (особенно в Америке) жанр. А здесь этот жанр – шиворот-навыворот.

Манцов: Я вчера видел в телевизоре кусками старинный фильм Митты «Экипаж», без слез все эти огненные бури смотреть нельзя…

Касаткин: Ну, это наивное искусство.

Манцов: Митта, видимо, до сих пор гордиться этой работой, а зачем нам она?!

Касаткин: Коврики с лебедями критиковать неприлично. Даже если на коврике вместо лебедей пылающие самолетики. Ну, или сисястые стюардессы.

Манцов: Вернись на землю.

Касаткин: Я тут. Вспомнил первую же мысль, на которую натолкнулся, когда начал смотреть фильм: «Едрить, это ж «Парад планет»! Там же мужчины на военных сборах «погибают» от бомбы условного противника. Поначалу они не знают что «мертвые», им чуть позже объяснят.

А в картине «В субботу» для того, чтобы реализовалась похожая структура, главному герою, Валику, он же Джонни, нужно было найти свою прежнюю группу, чтобы получился мужской коллектив.

Манцов: И эти мужчины мертвы самым нешуточным образом.

Касаткин: Инновация в том, что в новой картине появляется певичка.

Манцов: Остроумный ход: певичка оказывается девушкой теперешнего ударника, а поначалу нам кажется, что все права на нее у Валика, который барабанил в прежнем составе группы и ушел с этой «должности» на партийную работу.

Касаткин: «Ударник» — это ж каламбур, кроме всего прочего.

Манцов: О, я только сейчас осознал, насколько это сильный и продуктивный ход: мы неправильно считываем отношения девушки и главного героя на протяжении почти всей картины.

Касаткин: В начале — они принц и принцесса…

Манцов: С туфелькой.

Касаткин: Принц еще телесно не познал принцессу. Теперешний ударник (познавший ее, а как не дать Петкуну?!) производит впечатление двойника главного героя: альтернативный способ проживания жизни; кем мог бы стать герой, если бы не ушел на партийную работу, а продолжал сосредоточенно долбить по барабанам и столь же сосредоточенно «квасить».

Тут много рифм, много пар и все они интересны. Например, брачующиеся.

Манцов: Может быть, здесь очередная подмена и ребенок у беременной невесты от Валика? Они так жизнерадостно обнимаются втроем…

Касаткин: В этом явно одна из возможностей: раз уж девушка герою чужая, то может быть ребенок у чужой невесты как раз от него.

Манцов: По закону сохранения энергии.

Касаткин: Не уверен, что в нашей реальности этот закон соблюдается (как, впрочем, и все другие законы). А вот энтропия, кажется, «соблюдается». Хаос так и хлещет.

Наша реальность вызывает отторжение у нас у всех (у кого-то больше, у кого-то меньше), просто непонятно, что с этим делать: какая-то математическая задачка.

Допустим, ты — некий индивид, который хочет поселить персонажей в эту реальность и разыграть с ними историю. А реальность противится заселению, доместикации, то есть одомашниванию. Хаос противится.

Манцов: Нет языка, нет актуальной образности, мир вокруг нас нисколько не окультурен.

Касаткин: «Земля была безвидна и пуста» — ты об этом? Это ведь и есть образ хаоса до начала Творения. И вот человек по имени Миндадзе почти что сумел укротить это без-образие.

Пускай он не демиург, но уважение вызывает соответствующее. И хотя смотреть картину мне было дискомфортно (комфорта мне и не сулили), я все время ощущал, что реальность и разъедающий ее хаос почти укрощены.

Артикулирую напоследок: для Миндадзе очень важен гендер, это его код. Важны мужские братства. Мне вникать в это трудно: я вообще с трудом вписываюсь в мужские коллективы.

Понимаешь, когда мы общаемся с семьями подруг Лены, я хожу курить с подругами, а не с их мужьями. И опыт пребывания на вполне «абдрашитовских» военных сборах был для меня, конечно, травматичен.

Итак, человек воспринимает мир через какие-то совсем уж дремучие архетипы. В каком-то смысле это похоже на «Властелина колец», где Горлум падает в Мордоре в самое сердце кошмара.

Манцов: А здесь партийный функционер хвастается Валику, что успешно заглянул «в самую душу реактора».

Касаткин: И конечно, запредельный финальный эпизод! Реку-то ждешь!

Манцов: Ждешь?

Касаткин: Ну, конечно! Первая мысль, что река – Припять. Но вторая-то мысль, что река – Лета. И вот герои плывут по реке, плывут в ладье (рифма к румынским «лодочкам» певички), плывут мимо обгорелого Мордора. И в последнем кадре героиня наклоняется над героем: ведь это же он п…й накрылся. Был да сплыл.

Манцов: Смелая, даже дерзкая интерпретация, мне такое в голову не пришло.

Касаткин: Ну, а кто она, как не это самое? Или я воспринимаю увиденное через «рамку» своего языкового сознания? Недавно узнал у Даля, что слово «снимок» происходит из молочной промышленности, от «снимать сливки». Но это, кажется, не сюда.

Манцов: Сюда, сюда. У нас свободный диалог, свободных людей.

Продолжение следует