Пятичасовая инсценировка главного романа ХХ века после годичных репетиций на новой сцене театра «Мастерская Петра Фоменко» претендует стать главным интеллектуальным событием наступившего года.

Московская публика полюбила специальные многочасовые постановки. Их не может быть много, но каждая воспринимается как маленькое интеллектуальное путешествие. Главной интригой нынешней премьеры было удивление — и как же это можно перенести на сцену принципиально несценическую громаду джойсовского «Улисса»? Справился ли с ней Евгений Каменькович?

Самое интересное, что да, справился. Но очень своеобразным способом.

Путешествие

Евгений Каменькович подходит к громаде джойсовского «Улисса» с позиций опыта, накопленного при переносе на сцену «Венериного волоса» Михаила Шишкина: сюжет сохраняется максимально, а из многочисленных прозаических тем и лейтмотивов инсценируемой книги вытягивается несколько ниточек, заостряемых с помощью повторений и утрированной актерской игры.

С «Улиссом» такой номер тоже проходит, но не до конца, из-за чего Шишкин, внучатый племянник Джойса, выглядит много сложнее и интеллектуальнее самого главного романа ХХ века. Почему?

Важнее всего Каменьковичу было сохранить сюжет в правильных дозах и пропорциях. Вот и вышло как на контурных картах: очертания те же, а всё виноградное мясо отсечено и расфасовано в равных пропорциях.

Или так: постановщик использует роман как сырье, кусок мяса, из которого изготавливает купаты. Из четырех джойсовских направлений (соотношение каждого эпизода с «Одиссеей» Гомера, с определенным цветом, органом тела и видом человеческой деятельности) Каменькович оставил только световую партитуру, окрашивающую разные эпизоды в цвета, соответствующие джойсовским.

Действие спектакля происходит на фоне большого экрана, куда проецируются титры с указанием названия эпизода и местом действия и тем или иным цветом. Иногда на него транслируются строки сочиняемых Дедалом (Юрий Буторин) стихов.

Самое важное в оригинальном «Улиссе» — медленное изменение оптики текста. Начинается он с условно реалистического письма (три первые главы), а затем медленно разворачивается в сторону укрупнения микромира с каждой последующей главой (нужно ли напоминать, что все они выполнены в разных писательских техниках?), словно бы спускающейся на уровень ниже. До тех пор пока роман не достигает (в финальных главах) едва ли не атомарного уровня, символизируемого потоком сознания, в котором исполнен заключительный монолог Молли (Полина Кутепова).

Блум (Анатолий Горячев) путешествует не только по городу, но и прежде всего по уровням общественного и личного сознания, вместе с прожитым днем распадаясь на фрагменты психической жизни.

Поэтому главная интрига постановки — как же режиссеру получится передать эти постоянные смещения зрения, эту медленно всасывающую в себя и героев, и читателей воронку.

И наконец, как же постановщику получится передать разностильность составляющих, словно бы написанных разными литераторами?

Каменькович шел строго за сюжетом, отрубая многочисленные реалии и голоса, полифонизм сплетения и переплетения внешнего и внутреннего.

Город и его голоса (буквальные и персональные) звучат словно бы за кадром. В голове нужно держать весь массив джойсовской вселенной, для того чтобы видеть в усеченном виде всю бесконечность модернистских решений.

Спектакль сделан в одном ключе, драматическое напряжение здесь достигается не с помощью постоянной смены повествовательных регистров, но с плавным, хотя и неуклонным, нарастанием ритма.

То есть манера для всех в оригинале разнонаправленных частей выдержана здесь в едином стиле. Ровная, хотя и изобретательная, местами остроумная, достигающая пика после второго антракта с появлением фантасмагорических видений — в публичном доме и в итальянской чайной.

Причем чаще всего постановщик решает сложные сценические задачи с помощью простодушных театральных аттракционов, не изобретая ничего эксклюзивного и даже не пытаясь построить многомерность, важную для передачи сложной стилистики прозы (как это было, например, в работах Андрея Могучего по повестям Саши Соколова).

Нынешний «Улисс» линеен и плакатно одномерен — и выглядит это решение как манифестация.

Реалий и антуража в этой постановке почти нет, зато максимально обыгрывается декорация — голые стальные двухэтажные станки с винтовыми лестницами посредине, которые олицетворяют и весь город с его улицами, и отдельные помещения, и локальные сценические пространства.

Симметричные проницаемые стальные структуры на фоне голого задника (художник Владимир Максимов) — единственная составляющая, поспевающая за метаморфозами первоисточника.

В самом начале, после открытия занавеса, выгородка образует улицу. Но затем по ходу движения пьесы вглубь отдельные части декорации словно бы отваливаются.

Пока к финалу сцена остается едва ли не пустой — если не считать остова башни-маяка и двух огромных подушек, которые грузом пережитого Молли таскает за собой во время своего главного монолога.

Эти оголенные остовы можно заполнить чем угодно и как угодно, но Максимов и Каменькович правы — суетиться не следует: Джойс предлагает такой избыток подробностей и деталей, что если заняться скрупулезным воспроизведением хотя бы части антуража — тут бы и всей птичке увязть.

А когда оно голо и нейтрально, то, как в случае с «Черным квадратом» Малевича, вмещающим все возможные смыслы, всю суету за постановщиков должна сделать зрительская фантазия.

Вот и за весь «Гомеров план» отвечает всего один обломок декорации — мраморный античный портик, подвешенный на авансцену и опускающийся вниз, когда Блум переступает порог семейного дома.

Здесь, под ним, царит и властвует Молли, здесь ее царство, затянутое шелковыми простынями, в которых неверная певичка нежится, пока Блум собирается в город и пока бродит по городу.

Потоки ткани, щедро драпирующие подмостки (из-за чего возникают ассоциации с одной из пьес Беккета, как известно, бывшего литературным секретарем Джойса), превращаются попеременно то в супружескую постель, а то и в саван, но чаще всего — в море.

Ведь женщины суть реки, текущие и впадающие в вечность.

Кораблекрушение

Да, как любой из нас, Блум ординарен и одновременно своеобычен. Он уникален и в то же время обычен, он — всечеловек, включающий в себя полный набор антропологических признаков, всё то, что и наполняет собой понятие homo sapiens.

И в этом смысле роман Джойса, во всей его полноте, стремящейся вместить всё, что есть «человек», — памятник этому исчезающему типу, сегодня находящемуся на границе полнейшего исчезновения.

А у Каменьковича, по очереди дергающего за разные тематические ниточки романа (отцовский инстинкт Блума и его ревность, как и его рогатость; его еврейство как изгойство) и не останавливающегося ни на одной, Блум всячески противопоставляется другим дублинцам. Они — статисты, разноцветные краски, оттеняющие многообразие его внутренней вселенной.

Ну да, ведь самый длинный в истории литературы день показан в основном его неподстриженными глазами. И хотя бы поэтому это спектакль о мужском мире. О мужском способе существования.

Этот спектакль о том, как мужчина думает и как он чувствует, как он любит и как он врет, как он верен и ветрен одновременно. Как он возвышен и физиологичен, романтичен и тут же предельно конкретен.

Два женских монолога, инкрустированных в эту стихийную маскулинность, только подчеркивают особенности мужского поведения в суровом мужском мире.

Женское здесь воспринимается как чужое, враждебное, агрессивное, подавляющее, подминающее под себя. Пьянчужки и сотрапезники предпочитают кучковаться в кабаке и библиотеке, редакции и на кладбище среди себе подобных.

Из-за чего режиссер вдруг переодевает в мужские костюмы немногочисленных актрис, занятых в эпизодических ролях посыльных и велосипедистов.

Все дни — один день, все люди — один человек. Внутренний монолог главного героя и есть основной мотор, заставляющий спектакль двигаться. Все прочие многочисленные жители ирландской столицы сведены к бенефисам нескольких актеров и даны бегло, одной-двумя черточками, окарикатурены.

Правильно ли это? Ведь по Джойсу любой человек — самодостаточный объемный мир, законченная вселенная, тут любой может оказаться Блумом. Но форма диктует содержание, а внутренние монологи главного персонажа проще всего конвертируются в сантиметры и минуты сценического времени.

Скажем, Стивену Дедалу повезло меньше — все его основные выходы приходятся, как известно, на первые три главы романа, еще до внедрения нарративного курсора под кожу, поэтому его диалоги с Быком Маллиганом (Андрей Козаков) и с оппонентами в национальной библиотеке (спор о Шекспире) выглядят резонерскими и крайне поверхностными.

Риторические, ничего не значащие фразы, вырванные из хтонического улиссовского варева, оказываются кривляньем инфантильного и растерянного ума. Зато, видимо, из-за этого становятся понятными отцовские чувства, вызываемые у Блума этим большим ребенком с немытыми волосами.

Для того чтобы присутствие несимпатичного Стивена было размазано по действию более равномерно, Каменькович меняет джойсовские главы местами, нарушая самый важный конструктивный принцип построения романа — поступательное движение от макро к микро.

А укорененность главных событий книги на уровне письма не дает ему возможности поставить одну из самых интересных глав джойсовского «Улисса» — главу «Быки Гелиоса», построенную на эволюции английского литературного языка: все сюжетные перипетии «Быков» изложены чередованием основных приемов и стилей английских писателей, начиная с XVI века и заканчивая современными Джойсу стилистиками. А здесь ее просто выпускают.

Это я к тому, что произведение Каменьковича — самостоятельное и самодостаточное, от которого, вероятно, и не нужно ждать повторения однажды пройденного.

Ведь это не книга, но спектакль, не литература, но театр, от которого нужно брать трепетное и живое существование в предложенных декорациях и обстоятельствах, когда конкретные теплокровные сосуды разливают человеческую, слишком человеческую, энергию вокруг себя, неважно, мужскую, как Блум, или женскую, как Молли, чей итоговый монолог превращается в отдельный моноспектакль Полины Кутеповой, исполненный такой красоты и силы, что режиссеру не составило никакого труда поставить мощную и выразительную точку.

ОТПРАВИТЬ: