После окончания романа «Журавли и карлики» Леонид Юзефович решил написать второй вариант своей книги 1993 года «Самодержец пустыни», посвященной жизни барона Унгерна. «Часкор» впервые представляет читателям отрывки из этого старого нового текста.
Осенью 1916 года Унгерн был представлен к чину войскового старшины, но стать им не успел. Его карьера завершилась внезапно. 22 октября, находясь в краткосрочном отпуске, он с позиций поехал в прифронтовые Черновцы и ночью, пьяный, пришел в гостиницу «Черный орел» с требованием немедленно предоставить ему номер. Швейцар отвечал, что не имеет права сделать это без письменного разрешения коменданта города. Тогда Унгерн решил поквитаться с каким-то здешним лакеем, который плохо к нему относился, когда двумя неделями раньше он жил в этой гостинице, долечиваясь после ранения, и тут же отправился на поиски обидчика. Швейцар «увивался» рядом и «кричал, что это безобразие». Рассердившись, Унгерн «хотел ударить его шашкой в ножнах, но промахнулся и разбил стекло в дверях». Так говорил он сам, но швейцар утверждал, что первый удар пришелся ему по лицу, а стекло в дверях пострадало уже от второго.
В третьем часу ночи со словами «Кому тут морду бить?» барон явился в комендантское управление. Дежуривший там прапорщик Загорский, переговорив по телефону с комендантом, отказался выдать ему разрешение занять гостиничный номер, тогда взбешенный Унгерн поступил с ним так же, как со швейцаром, — ударил сначала кулаком в лицо, а потом шашкой в ножнах «по голове возле правого уха». Сам он на суде говорил, что не помнит, насколько точны были его удары, но кузену Эрнсту позднее признавался: «Я выбил несколько зубов одному наглому прапорщику».
Завершение истории было скорее комическим. «Наглый прапорщик» побежал за подмогой, и когда комендантский адъютант Лиховоз прибыл на место происшествия, то обнаружил Унгерна заснувшим в кресле посреди гостиничного вестибюля. Лиховоз беспрепятственно отстегнул у спящего буяна шашку, а затем арестовал его.
Замять дело не удалось, потерпевшие подали жалобу в корпусной суд. Суд запросил в полку аттестацию на обвиняемого. Она оказалась гимном во славу его воинских доблестей и, похоже, сыграла свою роль. В конце ноября 1916 года был оглашен вердикт: заключение в крепости сроком на два месяца. При этом оговаривалось, что Унгерн должен отбывать наказание при своей части. В сущности, ему вынесли условный приговор, за что, по словам Эрнста Унгерн-Штернберга, его кузен должен был благодарить Врангеля — тот «употребил всё свое влияние, чтобы Роман так легко отделался».
Тем не менее Врангель явно не хотел и дальше иметь под своим началом беспокойного барона, доставлявшего ему массу хлопот. Вскоре он утвердил им же инспирированное постановление старших офицеров полка, согласно которому Унгерн был отчислен «в резерв чинов». В этом качестве он и попал на Персидский фронт.
С началом Первой мировой войны Персия заявила о своем нейтралитете, но год спустя успехи немцев в Европе, а турок — на Кавказском фронте и в Месопотамии заставили Тегеран поколебаться в принятом решении. Правительство еще сомневалось, а в стране уже разгорался джихад, направленный против русских и англичан. С гор спустились курды, к столице подтягивались повстанцы-муджахиды под руководством немецких и турецких офицеров. В этой обстановке осенью 1915 года в северные провинции Персии был введен русский экспедиционный корпус генерала Баратова. Чуть позже в его состав вошла Забайкальская казачья бригада, которой командовал генерал-майор Семенов, троюродный брат будущего атамана. Пока Унгерн состоял под судом, будущий атаман решил перевестись в эту бригаду. Причина была в том, что его будто бы обошли наградой за подвиг, совершенный им при обороне какого-то ущелья в Карпатах. Обидевшись на начальство в лице Врангеля и Крымова, он подал рапорт о переводе в Персию и прибыл туда в январе 1917 года. Унгерн, видимо, выехал вслед за ним.
Штаб экспедиционного корпуса располагался в Урмии. Значительную часть жителей города составляли ассирийцы (айсары, айсоры), считавшие себя потомками уцелевших после падения Ниневии великих завоевателей древности. Они исповедовали христианство несторианского толка и еще в VI веке бежали в Персию от гонений в православной Византии. Отсюда их проповедники добирались до Китая и Тибета, а позже обратили внимание на Великую Степь, где еще при Чингисхане обратили в несторианство часть монголов. В 1914 году эти воинственные «черногорцы Персии», как назвал ассирийцев один русский дипломат, сразу приняли сторону России против своих давних врагов, курдов и турок. Те ответили резней. Спасаясь от нее, «айсары» из Персидского Курдистана и соседних турецких вилайетов тысячами устремились в Урмийский округ, под защиту русских войск. Сюда же прибыл несторианский патриарх Мар-Шимун ХIХ Биньямин, носивший титул «патриарха Востока и Индии».
В Урмии, как в своих мемуарах сообщает Семенов, Унгерн «взял на себя организацию добровольческой дружины из местных айсаров». Дело обстояло следующим образом: армия уже начала разлагаться, и они с Унгерном «решили создать добровольческие дружины из инородцев», чтобы «оказать давление на русских солдат если не моральным примером несения службы в боевой линии, то действуя на психику наличием боеспособных, не поддавшихся разложению частей».
Это обычное для Семенова желание — изобразить себя прозорливым государственным мужем, каковым он являлся якобы даже в те времена, когда был простым есаулом. На самом деле два ассирийских батальона под командой русских офицеров существовали в корпусе Баратова с весны 1916 года. Они были приданы забайкальским казакам и вместе с ними участвовали в операциях против курдов задолго до того, как Семенов с Унгерном появились в Персии. Чуть позже из беженцев-ассирийцев была создана еще и партизанская дружина, «страшная по тысячелетней ненависти к курдам и персам», как характеризовал ее Виктор Шкловский, в то время помощник комиссара Временного правительства на Персидском фронте. Он встречал этих дружинников на урмийском базаре. Они шли «в штанах из кусочков ситца, в кожаных броднях, с бомбой за широким поясом, и персиянки показывали на них детям и говорили: «Вот идет смерть».
Есть данные, что «айсары» ведут происхождение от арамейцев Сирии, но если даже и так, мнимые потомки хозяев Ниневии, «логовища львов», оказались достойны своих апокрифических предков. Эти нищие и гордые обитатели гор проявили себя бесстрашными воинами; Шкловский пишет, что в боях сам патриарх Мар-Шимун и его епископы «ходили в атаку в штыки и дорезывали пленных». Последнее не удивительно — в 1915 году курды, вместе с турками ненадолго занявшие Урмию, насиловали четырехлетних ассирийских девочек, которые тут же умирали, а женщин обливали керосином и сжигали живьем. Вообще здесь даже в регулярных армиях быстро перестали действовать табу, в той или иной степени сохранявшиеся на европейских фронтах. Если курдские разбойники отрезали головы захваченным русским солдатам, то и казаки сажали пленных курдов на кол или вешали на деревьях вниз головой.
Как утверждает Семенов, «блестяще» показавшие себя в боях «айсарские дружины» находились «под начальством беззаветно храброго войскового старшины барона Р.Ф. Унгерн-Штернберга». В действительности ассирийские батальоны состояли под общей командой полковника Андреевского, командиром урмийской дружины считался «патриарх Востока и Индии», а фактически ее возглавлял Ага-Петрос Элов, в прошлом — американский каторжник. При нем имелась группа русских инструкторов во главе с полковником Кондратьевым, в нее, по-видимому, и входил Унгерн. Об этом эпизоде своей жизни сам он никогда не вспоминал, разве что в разговоре с Оссендовским туманно упомянул некий давний план «поднять Азию на Германию». Возможно, имелась в виду идея использовать ассирийские части на Западном фронте, но до дела так и не дошло.
О Лоуренсе Аравийском, с которым его будут сравнивать, Унгерн в то время вряд ли что-нибудь слышал, зато мог знать о Вильгельме Васмусе (Васмусе Персидском). Этот бывший германский консул в Бушире тоже принадлежал к числу тех европейцев, для кого Восток стал родиной души. Если Унгерн позднее выучит монгольский и китайский языки, будет одеваться как монгол и женится на маньчжурской принцессе, то Васмус владел классическим фарси и наречиями южноперсидских горцев, носил их одежду, соблюдал их обычаи, а в 1915 году взял в жены дочь племенного князя Ахрама. В его интерпретации этот брак символизировал союз двух древнейших ветвей арийской расы — иранской и германской. Под эгидой тестя Васмус начал собственную войну с Британской империей. Созданная им шпионская сеть раскинулась по всему Ближнему Востоку и доставила англичанам множество неприятностей, вплоть до поражения при Кут-эль-Амаре в апреле 1916 года. Здесь, благодаря информации Васмуса, турки под командованием немецкого генерала фон дер Гольца окружили и вынудили капитулировать 9-тысячный британский экспедиционный корпус в Месопотамии.
Впоследствии Унгерн будет считать теократию оптимальной формой государственного устройства. Теократией была Монголия при Богдо-хане, но еще в Урмии он мог заметить, что на тех же основах строилось и самоуправление ассирийской общины, причем теократия тут причудливо сочеталась с принципами классической монархии. Духовная и светская власть принадлежала патриарху, но его сан переходил по наследству — правда, не от отца к сыну, ибо патриархи давали обет безбрачия, а от дяди к племяннику. Родословную этой династии предание возводило к Симону, единоутробному брату Иисуса Христа, казненному в Риме при Траяне.
«Ощущение непрерывности традиции — отличительная черта здешних народов», — пишет Шкловский. Это сугубо восточное, чувственное «ощущение» свойственно было и Унгерну. В годы Гражданской войны он поведет борьбу не просто с выскочками-большевиками, а с очередной реинкарнацией тех демонических сил, которые, по его словам, создали III Интернационал «три тысячи лет назад», в Вавилоне, и окончательно восторжествовали после падения противостоявших им великих империй Романовых и Цинов. Подобные представления не слишком отличаются от ассирийского и монгольского вариантов того же мифа о пребывающем в мире древнем зле и того же обостренного войной чувства близости хтонических чудовищ, вечно рвущихся на поверхность земли, но до поры удерживаемых какой-то сакральной преградой.
Никитин, русский консул в Урмии, видел под Орамаром ассирийский каменный храм Марин-Мем — маленький, без окон и украшений. «Этот храм, — рассказывал он Шкловскому, — не был разрушен курдами. Мало того, они оставили в живых даже родню христиан, священников храма. Объяснялось это тем, что, по преданию, под этим храмом заключен Великий Змий, который вышел бы, если бы храм разрушили».
Схожая легенда существовала в Монголии, где всё окончилось менее благополучно. Роль посвященного Богородице несторианского храма здесь исполнял огромный камень в степи рядом с Улясутаем; под ним вместо Великого Змия были заточены собранные отовсюду и заклятые неким святым ламой злые духи. Рассказывали, будто их выпустили на волю сами же унгерновцы. То ли из любопытства, то ли желая отомстить монголам, перешедшим на сторону красных, они сдвинули с места священный камень и освободили пригнетенное им мировое зло.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
