В конце января исполняется 20 лет фетве, вынесенной аятоллой Хомейни против Салмана Рушди. Пока на Западе спорят, можно ли считать публикацию «Сатанинских стихов» продуманной пиар-акцией, мы поговорили о рискованных технологиях промоушена с Александром Ивановым — руководителем издательства Ad Marginem и непосредственным участником многих литературных скандалов последних лет.
В конце января исполняется 20 лет фетве, вынесенной аятоллой Хомейни против Салмана Рушди. Пока на Западе обсуждают, можно ли считать публикацию провокативных и дерзких «Сатанинских стихов» (напомним, именно этот роман стал причиной гнева мусульманского лидера) первым этапом продуманной пиар-кампании Салмана Рушди, «Частный корреспондент» поговорил о рискованных технологиях промоушена с Александром Ивановым — генеральным директором издательства Ad Marginem и непосредственным участником многих громких литературных скандалов последних лет.
— Сегодня многим кажется, что, публикуя свой знаменитый роман, Рушди рассчитывал на скандал, который мог бы способствовать росту его популярности. Как вы относитесь к этой точке зрения?
— Из недавно прочитанной замечательной книги Уильяма М. Джонстона «Австрийский ренессанс» я узнал, что само понятие «пиар» в том смысле, который мы в него сегодня вкладываем, было придумано не кем-нибудь, а племянником Зигмунда Фрейда, сыном его сестры Анны Эдвардом Л. Бернайсом.
Мне это обстоятельство кажется глубоко символичным. На мой взгляд, пиар всегда связан не с сознанием, не с фигурой созидания и творения, но исключительно с областью бессознательного, с чутьем и интуицией. Именно поэтому я не могу поверить, что Рушди что-то осознанно планировал, — это как-то совершенно не вяжется ни с его творчеством, ни с его личностью.
Если судить хотя бы по его нынешней жене (феерической, богоподобной красавице, по сравнению с которой Моника Беллуччи как-то теряется и блекнет), Салман Рушди — человек, бесконечно любящий красоту и гармонию. И мне трудно представить, чтобы такой человек смог сознательно придумать и реализовать подобную провокацию.
— Когда речь заходит о рискованных и потенциально небезопасных для их центрального персонажа пиар-акциях, на память сразу приходит Владимир Сорокин и история с «Идущими вместе». В 2002 году, когда разгорелся скандал, вы были издателем Сорокина и лучше других знаете, как обстояли дела на самом деле. Как вам кажется, публикуя «Лед», он отдавал себе отчет в том, что «нарывается»?
— Ни в малейшей степени! Я очень хорошо помню, как ровно накануне кампании «Идущих вместе» мы с Володей и моим коллегой Мишей Котоминым ужинали в ресторане, говорили о Володиной книге и ни на минуту даже представить себе не могли, что начнется на следующий день.
А назавтра мне позвонила приятельница и сразу, без предисловий, спросила: «Ты в курсе?» В это время на Театральной площади уже полным ходом шла акция протеста против сорокинской «порнографии». Привезенные откуда-то с окраин или из провинции бабушки флегматично рвали «Лед» и пихали в унитаз. Всё это производило впечатление какой-то тоски и меланхолии — может быть, потому, что действо разворачивалось под печальную музыку из конца первого акта «Евгения Онегина».
Помню, услышал совершенно сюрреалистический разговор: молодой милиционер, явно не из числа читателей, спрашивает у старушки: «Что за книжка-то, поди, детектив?» А та, сосредоточенно отдирая страницы от переплета, мрачно и с ненавистью отвечает: «Да нет, сынок, не детектив, не детектив». И я уже тогда подумал, что Сорокин получает совершенно не свой, неорганичный для него пиар.
— В каком смысле? Ведь именно после этой истории Сорокин стал звездой национального масштаба — до этого он существовал в качестве писателя, широко известного в узких кругах…
— После истории с «Идущими» его книги стали продаваться как горячие пирожки, тиражи взлетели до небес. А через пару недель нам в издательство стали звонить пожилые женщины откуда-нибудь из Сыктывкара и возмущаться: «Что ж вы издаете?! Вы сами-то хоть читали, ЧТО вы издаете?» И их чувства понятны.
Представьте, к примеру, что в XVIII веке уже существовали технологии раскрутки и кто-нибудь взялся бы пиарить, ну, например, маркиза де Сада. И представьте реакцию на его труды какого-нибудь типичного представителя третьего сословия — честного, неглупого бакалейщика или, скажем, провинциального стряпчего. Они получают книгу распиаренного, модного писателя, и что они там читают? Конечно, они были бы возмущены, потому что проза де Сада рассчитана в принципе не на них — она адресована другой, куда более искушенной аудитории.
В точности то же самое произошло и с Сорокиным — его стали читать в той среде, где его холодная, рациональная, эстетская манера письма просто не может быть понята. Не так давно я ехал в поезде, и со мной в купе двое попутчиков обсуждали его последний роман — оперировали они в основном терминами «прикольно» и «по приколу». Разве такого читателя ждал Сорокин?
— То есть вам кажется, что в результате «неправильного» пиара «Идущих вместе» Сорокин, конечно, получил деньги и славу, но при этом живет как бы не свою литературную жизнь?
— Я вам просто приведу один пример. Недавно Володе исполнилось 50 лет. Я позвонил поздравить его с юбилеем, мы до этого долго не общались. Он обрадовался, был явно тронут, мы очень хорошо поговорили, но при этом всё время чувствовалось, что он в напряжении и ждет какого-то другого, главного звонка. Не скажу, что от Путина, хотя кто знает?..
Мне кажется, для Сорокина такое положение глубоко неорганично — это не его стиль, не его круг, не его целевая аудитория.
— А можете привести пример «правильного» пиара, который был бы конгениален продвигаемому продукту?
— В первую очередь, конечно, Акунин. Созданный им образ честного и талантливого маленького государева человека (именно таков, в сущности, Фандорин) оказался одинаково актуален и с точки зрения широкого читателя, и с точки зрения власти. Пиар Акунина (если в его случае уместно говорить о каком-то целенаправленном пиаре, в чем я лично не уверен) полностью соответствует тому, что читатель получает, прочитав его книги.
Мне запомнилось, как пару лет назад в Кремле был прием по случаю визита президента Франции, и на него были приглашены «деятели искусств» — один актер, один кинематографист, один музыкант, один писатель и так далее. Писателем был, разумеется, Акунин — таким образом окончательно зафиксировался его статус «государственного писателя» (по выражению Музиля) — человека, чья фамилия первой приходит на ум, когда надо ответить на вопрос «А кто у вас писатель?». Однако в этом своем «государственном» статусе Акунин ведет себя исключительно достойно — берет интервью у Ходорковского, выступает за освобождение Бахминой…
Словом, к нему нет и не может быть никаких — ни человеческих, ни профессиональных — претензий. Его пиар — это пиар хорошего писателя и порядочного человека, личные убеждения которого волею судьбы оказались созвучны декларируемым идеалам нынешней власти. И это «правильный» пиар — потому что он в очень большой степени соответствует действительности.
— Возвращаясь к Салману Рушди, можно сказать, что, судя по его дальнейшему творческому пути и колоссальному успеху, фетва Хомейни сделала ему «правильный» пиар…
— Думаю, да. Наезд на святыню — органичная часть его мира, его творчества. И мне кажется глубоко неслучайным, что именно в случае с Рушди возникает такая своеобразная перекличка с античностью. Только на этот раз не Нерон говорит Лукану: «Тебе конец!», но религиозный лидер — современному писателю. Какой бы жуткой ни была эта история сама по себе, она свидетельствует о том, что литература до сих пор может вызывать сильнейшие эмоции. И по отношению к творчеству Рушди это особенно справедливо.
Беседовала Галина Юзефович
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
