Антон Адасинский, постановщик спектаклей, создатель перформансов, генератор парадоксальных идей, человек легендарный. Он один из лидеров европейского «театра движения» (physical theatre), основатель и столп питерско-дрезденской труппы DEREVO.
Многие называют его кудесником. Кто-то шарлатаном. Но даже те, кто никогда не видел спектаклей Адасинского, наверняка слышал хоть что-нибудь про странную «коммуну» танцовщиков (обоих полов) с выбритыми наголо черепами. Выходят на публику без юбок и без штанов (ограничивая гардероб минималистскими бандажами).
В 80-е Адасинский работал у Вячеслава Полунина. Приятельствовал с Сергеем Курёхиным и Виктором Цоем. Выступал в составе концептуальной поп-команды «АВИА». Брал уроки осмысленного дыхания и игры на трубе у джазового авангардиста Вячеслава Гайворонского.
Одним из первых в России Адасинский освоил премудрости японского буто (среди учителей был сам Кацу Оно, основоположник этого танцевального стиля). Впитал и адаптировал для собственных нужд идеи «театра жестокости» Антонена Арто и «бедного театра» Ежи Гротовского.
С начала 90-х Адасинский большую часть времени проводит за рубежом. Попробовал силы в кино: снял игровой фильм «Юг. Граница», где занял танцовщиков своей труппы.
— В своём эссе о театре DEREVO рок-певица Ольга Арефьева предложила неологизм — «шуто». Стык двух понятий: шутовство и буто. Согласны ли вы с таким определением вашего стиля?
— Давайте лучше о чём-то другом. Сейчас, с утра, мне в лом думать и про Олю Арефьеву, и про любую терминологию, связанную с компанией DEREVO.
Уважаю Олю за её творчество, за её песни. Но словоблудие тех, кто пишет про DEREVO, просто сбивает с толку. Народ, прочитав, теряется, не понимает уже, куда идёт, что за спектакль увидит.
Несут всякую ахинею. Называют наши работы то танцем модерн, то балетом, то японским буто. Меня мало волнует, что про нас говорят. Газет не читаю лет восемь. Телек не смотрю двенадцать лет.
Болтовня про DEREVO стала меня утомлять, особенно в последнее время. Поймите меня правильно. Я потратил громадный кусок жизни на то, чтобы добиться конкретного результата. Отыскать верную форму работы, освоить язык тела.
Есть школа. Есть победы на сцене: большие спектакли, проекты, круг товарищей. Пришпилить какой-то ярлык на задницу вроде «буто—шуто» мне совершенно неинтересно. DEREVO — это стиль жизни. Философия, которой в мире следуют десятки, если не сотни людей.
Важно, что DEREVO работает на сцене без слов. Сам себя я никак не определяю. Любое определение — лишняя головная боль.
— Пытаетесь казаться мизантропом?
— Сделать спектакль «Однажды», клоунскую сказку, где люди смеются и плачут, а потом вот так с кислой еврейской рожей сидеть в кафе и критиковать весь мир — любопытная нестыковка.
Но я не хочу прикидываться профессионалом, который даёт протокольное интервью, перечисляет вехи в истории труппы. Спектакль рождается сегодня, сегодня живёт и сегодня же заканчивается.
Кому интересен перечень дат? А помнишь, в прошлом веке… Не стоит! Я считаю, что группа DEREVO возникла только в 1997 году, когда был сделан проект «Серая зона». В Дрездене, с тридцатью танцорами.
Тогда я счёл, что сложилось ядро компании, появился определённый стиль. До этого многое было сделано. И мной и моими друзьями. Но всё это были поиски, поиски, поиски…
— Что заставило вас обратиться к языку тела? Были ведь музыкантом, фотографом…
— Не могу сказать, что был музыкантом. Это великое слово. Особая категория людей. Музыке необходимо посвятить всю свою жизнь.
Да, я пытался играть на трубе. Кому-то нравилось. В школе изучал классическую гитару, но музыкантом так и не стал. Надеюсь, сейчас я уже имею право произнести: нашёл свой язык, воспитал тело. Тело — мой инструмент, которым я волен выразить многое.
А пришло это… само. Когда человек расслаблен, всё приходит само собой. И не нужно надувать щёки, ломиться в закрытые двери. Расслабишься — и случится.
Вот и меня повело. Туда, где я должен был оказаться. Сначала к Славе Полунину, потом в какие-то шоу, в какие-то студии. Туда, где люди работали с телом.
Я осознал, чего не хочу, чего никогда не стану делать на публике. Отбрасывал чужеродное, чтобы понять, что я должен показывать людям. Лезть на сцену — это, конечно, наглость. Отнимать у зрителей полтора часа жизни, навязывать свои мысли — наглость вдвойне. Такую наглость я на себя беру.
Но, судя по результату, это имеет какой-то смысл. Для многих людей — огромный. Получается, DEREVO занимается делом. А не ерундой.
— Как у вас проснулось взаимопонимание с собственным телом, с наготой? Не помню, у кого вычитал фразу: «Дикарь удивляется, когда ему пеняют на то, что он не одет. И отвечает: «Всё тело — моё лицо!» У вас такое же отношение к наготе?
— Да, такое же. Но я обязан ходить в одежде. Иначе в милицию заберут. А суть работы компании DEREVO можно выразить очень просто: «тело — это инструмент».
Все наши упражнения, медитации, тренинги для того, чтобы тело смогло передать любой эмоциональный посыл. Не мозговой, а именно эмоциональный.
Любую самую сложную метафору можно не только воплотить, но суметь транслировать через весь зал, до самого последнего ряда. Или ещё дальше. Чтобы тысяча пятьсот или две тысячи душ почувствовали именно то, что чувствую я на сцене. Без слов. Наблюдая только моё тело.
Даже если зрители не настроены на близкую мне волну, даже если их поле не принимает наши вибрации. Чтобы добиться этого, нужна работа со своим инструментом. Большой, постоянный труд.
— Любой инструмент надо настраивать. Как вы настраиваете свой? Есть специальные тренинги?
— У нас все тренинги особые. Восьмичасовой рабочий день. С утра до вечера. Все виды танцев, классы. Балет, пантомима, клоунада. Просмотр видео, повторение чужого рисунка, поиски оригинальных структур. Разработка каждой мышцы, всех суставов, костей. Изучение анатомии.
Многие люди понятия не имеют, где находится, к примеру, мениск. Зачем он нужен, как связан с общей «конструкцией» нашего тела. Сколько у человека мышц, сколько костей (и как они работают).
Вам точно скажут, в какой машине два карбюратора. А вот с телом — единственным, что нам действительно принадлежит — у большинства нелады.
Тренинги группы DEREVO по возможности всеохватны — от медитативных практик дзэн-буддизма до техники боевых искусств. Делаем всё, на что хватает времени.
— Что вас ведёт, когда создаётся спектакль: качества определённого пространства или же логика «чистого» движения?
— Пространства, в которых мы работаем, нейтральны. Пустые огромные комнаты, просторные залы, цеха фабрик.
Мы избавляемся от излишеств, обнуляем пространство. Так удобней импровизировать. Важно, чтобы ничто не давило на нас, не диктовало условий. Ни пространство зала, ни страна, где мы оказались, ни язык, который звучит вокруг.
Так мы работали в Берлине, в Барселоне, в Италии. Возникают разные спектакли. Но всё, что мы делаем, идёт у нас изнутри. Потому и пробуем отгородиться от всякого «шума», живём закрытым сообществом, замкнуто.
Нас называют сектой. Как только не называют. А это — всего лишь форма защиты от всей той херни, что сыплется на нас ежедневно.
От ненужной информации из ящика, от музыки, звучащей некстати. Мы стараемся принести на сцену тот мир, который вроде бы не существует. Он есть, но пощупать его нельзя.
Люди идут на спектакли компании DEREVO, чтобы увидеть наши сказки, наши фантазии. Это наш путь. Половина театров в мире рассказывает про то, что люди и так видят на кухне. Или про то, что в газетах прочли. Политика, секс, войнушка на сцене…
— Вас раздражает вездесущая поп-культура. Но есть, наверное, нечто такое, что привлекает? Мозги надо питать, иначе они засохнут.
— Музыка — это здорово! У нас большая коллекция дисков, с радостью на концерты хожу. Люблю фотографию, неподвижные картинки. Кино люблю. Старые фильмы…
Кино, как сказал Эйзенштейн, — танец чёрных и светлых пятен на белой плоскости. «Строгий юноша» Абрама Роома — замечательная вещь. И «Чёртово колесо» студии ФЭКС. И работы Кулешова, Довженко.
Эти ребята прекрасно владели своим инструментом воздействия. Умели выражать себя ярко, крепко, смело. Юмор для меня важен, он освежает мир. Чаплин — замечательно. У братьев Маркс все картины чудесные.
Есть у них импровизация на 12 минут, а снято всё без монтажных склеек. Значит, сцена была подготовлена идеально. «Профессия: Репортёр» — высший пилотаж! Ценю аристократизм Антониони.
Танцевальные спектакли предпочитаю не посещать. Смотреть на чужую технику, видеть чужие находки мне противопоказано. Лучше буду делать своё.
С миром природы я не совсем в ладах. Там и без меня всё в порядке. Безумие мегаполисов, муравьиная суета толп — это тоже не слишком мне интересно.
Помню, несколько лет назад приезжал на Московский кинофестиваль с фильмом «Юг. Граница». Незадолго до того получил травму, два месяца не мог выступать, потому и двигался неторопливо и осторожно. Так меня едва не зашибли — медленно по Москве нынче ходить нельзя.
Чем ещё пополняю мозги? Люблю картины старых мастеров. Люди, которые создавали их, не догадывались ещё, что мир будет таким, каким он сейчас стал.
Любопытно «входить» в картины художников, которые ничего не знают про меня, про вас. Про то, что нас окружает.
— Может, расскажете про конкретный спектакль? Вот вчера вы играли «Кецаля».
— Появление «Кецаля» — загадка для нас самих. Отчего Мексика, откуда взялась? Почему не Индия, не Огненная земля?
У нас не было особого интереса к какой-то определённой стране. Всё родилось из импровизаций. Мы же импровизируем, выступаем друг для друга, болтаем, по субботам зовём гостей. Странные темы стали вдруг появляться. В танцах, в музыке, в выборе костюмов, красок.
Мотив сиамских близнецов (сдвоенные и разделённые тела), кольцеобразные движения. Спектакль возникал сам по себе.
А «Кецалем» (В мифологии Центральноамериканских индейцев Кецалькоатль — одно из верховных божеств, пернатый змей. — С.А.) он стал, может быть, потому, что так называются гватемальские деньги. Кецали. За три кецаля банку пива можно купить.
Полгода провели в зоопарках, изучая повадки животных. С этим спектаклем не справишься, если не научился двигаться по-звериному. Как кот, как змея, как белка.
Тело должно было стать «животным», а не людским. Мы доверялись инстинктам, иначе работали с мясом, с мышцами. Меняли диету и способы общения.
Тело было радо, что ему дают так оттянуться. И стало диктовать нам свои условия: каким хочет быть. Исчезли все связки, логические переходы, головные концепции. Осталась лишь песня тела.
В «Кецале» крыша съезжает сразу и далеко. На сцене мы мало что соображаем. Ритм спектакля держится только на профессионализме. Музыка помогает.
Как-то в Токио я остановился у зала игровых автоматов. Собираю «звуковые картины», у меня всегда аппаратура с собой. Перед входом стоял механический зазывала. Тот же аппарат, что и внутри, только поломанный. Постоянно бубнил: «Give me money, give me money!» Звучала нелепая музычка.
Бедная машина, промокшая под дождём, хлюпающая, говорящая деревянным голосом! И вдруг я подумал: в этих красках рекламы, в безумных воплях игроков, в рёве множества автоматов есть нечто от «Кецаля».
Цветные перья, неистовство жрецов, поклонение идолу удачи, божеству везения. Случилась встреча эпох — эстетика пластиковых мешков наложились на древнюю легенду о Кецалькоатле.
— В авторской версии «Щелкунчика», которую Михаил Шемякин сделал для Мариинки, вам досталась роль Дроссельмайера. Интересно ли было вторгаться на территорию классического балета?
— Ужасно интересно! Во всём есть потенциал свободы, даже в системе ограничений. Музыкальных, временных.
Чем теснее тюремные стены, тем выразительней жест: говорить можно даже одним пальцем. Важно существовать в заданных рамках так, чтобы ничего не испортить. И оставаться при этом свободным.
Недавно снова выступал в «Щелкунчике». Техника моя меняется со временем, как и моё мастерство. «Щелкунчик» не меняется, Чайковский всё уже написал.
Но выясняется всякий раз — что-то можно сделать иначе. А с Мишей, надеюсь, мы ещё поработаем. Классный человек. Монстр настоящий!
— На сцене обходитесь без разговоров. Тем не менее, работа со словом вам не чужда: на сайте «Дерева» — поэтические миниатюры.
— Пишу то, что хочу писать. Оттачиваю каждое слово, ищу форму, собираю образы. И только потом показываю людям эти десять-пятнадцать строк. Как маленький танец.
— Сочиняете только по-русски? Или есть опыты на других языках?
— Нет, не рискую. На итальянском, английском, немецком могу сообщить какую-то информацию. А вот метафору на чужом наречии мне создать не под силу. Нужно знать язык в совершенстве, владеть его коренными пластами. Хотел бы лучше говорить на «настоящем» немецком — сложном, мощном, с нижними обертонами.
Мы много времени проводим в поездках. И это здорово. Если нет возможности поднимать-опускать ноги, занимаюсь языком. В поезде, в самолёте. Или буду монтировать очередной «коллекционный» звук.
Постоянно можем работать. Даже кино умудрились снять. Чёрно-белый фильм, 16 мм, не видео. Монтаж, правда, растянулся на полтора года.
Потом показали на публике раз десять. Отмечали моменты, когда народ отвлекается, когда теряется ритм. И сделали полный перемонтаж. Там четыре кадра убрать, там два добавить. Триста с лишним изменений по негативу!
— В ваших текстах нередко говорится о снах. В какой степени важны для вас сновидения?
— Мы полжизни проводим с закрытыми глазами. Поэтому к снам нужно относиться серьёзно. В них такие миры живут!
Я стараюсь записывать свои сновидения. Если выпил на ночь вина, хорошего, белого, — снится одно. Если после спектакля еле добрёл до подушки — будут другие сны. В выходной не работал, тело не перегружено — трудно уснуть. Лишь зыбкая полудрёма.
Бывают управляемые сны. Случаются, правда, нечасто. Может, раз в месяц. В таком сновидении ты не просто наблюдатель, ты живёшь, существуешь, можешь менять структуру своего поведения. В них всё устроено иначе, чем наяву. И масштабы другие. Не объяснишь.
Проснёшься после такой ночи, и новый день проходит будто во сне. Логика обыденной реальности — встал, поздоровался, сел — начинает казаться очень комичной.
— Как же научиться управлять снами?
— Есть упражнения, техники. Сначала, перед тем как лечь, смотришь на свои руки. Долго, не меньше месяца. Потом, увидев ладони во сне, заставляешь себя пошевелить пальцами. Ту же работу нужно проделать с ногами. И вот однажды, шагнёшь по своей воле. Отворишь дверь, которая тебе снится…
— Не возникает ли на сцене «изменённых состояний сознания»? Не попадает ли DEREVO во время спектакля в какой-то иной, параллельный мир?
— На этом-то всё и строится. Ничто — ни свет, ни звук, ни техника, ни реквизит — не должно помешать нам войти в «изменённое состояние».
Все «орудия театра» подобраны так, чтобы мы могли находиться в своём, параллельном мире. Чтобы зритель это увидел, а лучше — почувствовал. Но в то же самое время важно сохранять над собой контроль. Забудешься — упадёшь в оркестровую яму. Ноги переломаешь.
— Театр DEREVO давно обосновался в Дрездене. Сразу выбрали этот город?
— Нет. Два года работали в Италии. Два — в Амстердаме. И в Праге два года. Возвращались в Россию, уезжали. Жили в Берлине. В Дрездене — только сейчас. Там всё в порядке. Есть поддержка немецкого государства. Удобные студии.
Наш офис находится в огромном театральном центре. Правое крыло здания занимает балет Уильяма Форсайта, левое — компания DEREVO. Все в танце. Все в движении. Все мокрые. Живая атмосфера.
А в Питере стало душно. Раньше на каждом углу были какие-то студии: народ возился, что-то делал, что-то искал. Были художники, объединения, квартирные спектакли, концерты. Сейчас ничего не осталось. Людям негде стало заниматься, негде себя реализовать. Бабки, бабки, бабки!
Действует только группа АХЕ (Русский инженерный театр «АХЕ». — С.А.), друзья наши хорошие. DEREVO изредка приезжает из-за границы в родном городе выступать.
Мы не имеем возможности работать на маленьких альтернативных сценах. Продюсерам этого не потянуть. Снимают огромные залы. Билеты там по 7—8 тысяч, не всякому по карману. Андеграундный театр в Мюзик-холле — какая-то ерунда. Но приходится с этим мириться. Иначе нам не приехать.
Есть желание (и есть надежда) представить в Питере немного другое DEREVO: эстетику свежих импровизаций, рискованных акций. Не 2000 мест, а 50, не тонны светы и звука, а кларнет и свеча. Не крик тела, а шёпот.
— Российский и европейский зритель по-разному воспринимает ваши спектакли?
— Конечно, по-разному. В Испании — одно, в Италии — другое, в России — третье. Читают наши спектакли на собственный лад. Не одинаковы степень открытости, смелость реакций. Но если уж нас понимают здесь — то на 200 процентов. Видят насквозь.
Беседовал Сергей Анашкин (журнал «Татлин»)
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
