Не покаялись, не отреклись ни от самоубийственного сталинизма, ни от брежневской апатичности и застоя. И пришли в итоге к деградации — в экономике, политике, юстиции, культуре. Причём литература — в первых рядах деградантов.
Россия стойко держится за свой литературоцентризм. Территория литературы тем временем сжимается, как шагреневая кожа. Словесность сделалась провинцией и в общественно-политическом, и в глобально-эстетическом смысле. Поэзия и проза как таковые неактуальны.
Но, может быть, у искусства слова особый путь и литература, обогнув современность по таинственной параболе, снова сделается столицей и для общества, и для искусства в целом?
Владимир: Есть в языке устойчивое сочетание «литература и искусство». В былые времена некоторые эстеты придирались к нему: почему «и»? Разве литература не искусство?
Ольга: И были по-своему правы: литература — искусство в высшей степени. Она вбирает в себя все остальные виды. В «Мастере и Маргарите», в «Сандро из Чегема» есть и музыкальность, и театральность, и живописность, и даже архитектурность.
Владимир: Так было, но — прошло. Из империи литература превратилась в провинцию. Бедную, отсталую, ужасно закомплексованную и потому кичащуюся своим провинциализмом.
Ольга: Провинциализация литературы — нормальный ход. «В эпоху разложения какого-нибудь жанра он из центра перемещается в периферию, а на его место из мелочей литературы, из её задворков и низин вплывает в центр новое явление».
Думаю, этот тыняновский закон действует не только внутри литературы, но и в системе «литература — музыка — живопись — театр — кино».
Владимир: Но, в отличие от других видов искусства, современная литература по сути выпала из общественно-информационного пространства.
Какое произведение последних лет люди вспоминают в разговорах, приватных или публичных? Какого литературного персонажа запомнили?
Какую фразочку 2000-х годов, стихотворную или прозаическую, сможет Константин Душенко включить в «Словарь современных цитат»?
Ольга: Да, трудные вопросы. Постараюсь ответить…
Читательский народ, приходя в магазин, берёт очередные издания Улицкой, Рубиной, Веллера... О «Даниэле Штайне» говорили, спорили…
А крылатые слова — это во все времена редкость. И вообще, это всё внешние критерии, а литература, может быть, ушла внутрь, в глубину, сделалась самодостаточной.
Владимир: Вот и остаётся всего-навсего литературой. В то время как остальные виды искусства экстравертны, ищут новые способы коммуникации, стремятся расширить пространство своего функционирования.
То, что раньше именовалось изобразительным искусством, теперь называется просто искусством, иногда с добавлением «актуальное». Оно вбирает в свои композиции и дизайн, и видеоряд, и музыку, и буковки-словеса.
Раньше, чтобы к этому приобщиться, надо было добраться хотя бы до гамбургского Кунстхалле, а теперь эстетический синтез демонстрируют в «Гараже», на «Винзаводе», в небольших галереях типа «М’АРС».
Когда же эпитет «актуальный» пытается напялить на себя наша убогая словесность, он идёт ей как корове седло. Сегодня поэзия и проза в принципе неактуальны. Недейственны, недействительны, если буквально перевести латинскую основу термина.
Ольга: Так ли уж обогатила актуальное искусство его коммуникативная назойливость? Разве мы с тобой не скучаем, взирая на внешне дерзкие инсталляции и перформансы?
Может быть, это мутация, затянувшаяся на «смехотворно ничтожный срок» лет в сто, а потом люди снова научатся рисовать нормальные картины маслом?
Например, прерафаэлиты появились не до, а почти на четыре века после эпохи Рафаэля. Движение вперёд идёт по спирали, с неизбежными возвращениями к прошлому.
Пойдём дальше. Театр в своём стремлении охватить широкую (и прежде всего материально обеспеченную) аудиторию впустил в залы толстосумов, не выключающих мобильники во время зрелищного таинства, и потерял благородно-бедных, но талантливых зрителей-соучастников.
Кинематограф превратился в развлекательную индустрию, в партнёра производителей попкорна. Нужно ли литературе, задрав штаны, бежать за сёстрами-музами, пошедшими по рукам?
Владимир: А целомудрие так и так не сохранить. Если литература — природная часть искусства, то уже нельзя жить по старым эстетическим законам.
Океан искусства штормит, там всё переворачивается и начинает после бури жить иначе. А наш литературный «мейнстрим» — никакой не stream, не поток, а стоячее болото. Которое хвалят исключительно обитающие на нём кулики.
И я в том числе — по долгу профессионального литератора, по долгу университетского профессора, из уст которого юношество впервые слышит те странные современные имена, которые наш литературный бомонд невесть почему считает громкими.
Но сколько можно быть донором, отдавать свою кровь малокровному и неблагодарному существу? Замалчивая страшную правду: современная русская литература в целом глубоко архаистична и эстетически реакционна.
Ольга: Так в любой стране в любую эпоху валовой литературный продукт архаистичен, а большинство критиков эстетически реакционны. Новаторы везде и всегда в меньшинстве. На съезд советских писателей не приглашали ни Платонова, ни Булгакова, ни обэриутов.
Владимир: Где у нас эти меньшевики? Их число — в пределах статистической погрешности. То есть либо вообще их нет, либо никакой роли они не играют.
Все сплошь сделались стихотворцами, а где открытия в области стихового слова? «Я живу в такой стране, где четверть века центрит Надсон, а я и Мирра — в стороне», — жаловался Игорь Северянин в 1912 году.
У нас же более полувека «центрит» Евтушенко, критики обожают своих Надсонов-традиционалистов, а вся армия молодых поэтов не в состоянии родить одного свежего словечка вроде «центрить».
И в прозе творческие взоры устремлены в прошлое. Не ретроспективных Личутина и Алексея Иванова имею в виду, а прогрессивных и благородных романистов.
И если Михаила Шишкина с его аккуратной многоплановостью, Александра Иличевского с его буйством красок разместить в бинарной системе «архаисты и новаторы», то они всё-таки угодят в архаисты. Слишком вкус хороший, слишком берегут русский язык от неприятных экстралингвистических сюрпризов.
Ольга: Каллиграфическая тенденция замешена на доброкачественных дрожжах, на эстетике 20-х годов ХХ века.
Мастера поэтичной прозы полагают, что если пойдёшь за тогдашними новаторами, то и сам новатором станешь. Главное для них — форму держать. Отчаянная же новизна о форме не заботится, она ощущает себя содержанием, новой вестью о человеческой природе.
И Шишкин, и Иличевский, по-моему, свои задачи добротно решают. А новатором нашего времени окажется тот, кто прозрит новые задачи. Кто осуществит сдвиг сознания.
Вот возможное поле для вспашки: мы привыкли плохо думать о других — о власти, о начальниках, о своих ближних — и слишком хорошо думать о себе самих.
Новая поэтика появится, если писатель сумеет повернуть души зрачками внутрь, чтобы в себе самом читатель увидел частицу мирового зла.
Владимир: Пока получается, что высокий уровень письма снижает читабельность прозы: громоздкий синтаксис, пышные сравнения, пространные монологи — это всё авторский эгоизм, равнодушие к партнёру-читателю.
Ольга: А я верю, что отточенное мастерство может не тормозить прозу, а усиливать её динамику, а главное — вести к ясности.
Владимир: Ясности-то наша словесность чурается как чёрт ладана. Четверть века назад народ и страну призывали к всеобщему покаянию. Фильм даже был с таким названием, ныне забытый.
Не покаялись, не отреклись ни от самоубийственного сталинизма, ни от брежневской апатичности и застоя. И пришли в итоге к деградации — в экономике, политике, юстиции, культуре. Причём литература — в первых рядах деградантов.
Братья литераторы, не пришла ли пора для последней попытки честного раскаяния? Для начала — эстетического. Мы живём неправильно, инерционно, нетворчески. Мы погрязли в мелком самодовольстве. Мы отстали и от жизни, и от искусства.
Скажем так все хором — и, глядишь, зашевелится, заиграет креативное начало…
Ольга: Нет уж, спасибо. Самоистязанием занимайся в индивидуальном порядке. А поэзию и прозу вытянут позитивно настроенные мастера.
Может быть, мы присутствуем в самом начале плодотворной канонизации и литература, обойдя стороной сиюминутные конъюнктурно-коммерческие «тренды», снова переместится в центр, снова станет столицей творческого царства.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- В Москве секса нет!
Блогеры о намерениях депутатов Московской городской Думы запретить пропаганду любых сексуальных отношений среди несовершеннолетних. - В конце концептуализма.
Антиномии-8. Не дожидаясь пинка, или Нужен ли нам второй Сорокин? - С этим делом как с сексом.
Прозаики Владимир Лорченков и Александр Силаев о «молодой» литературе и писательском призвании в современных условиях. - Цеховики, наденьте ордена.
Как быть с глаголом «вставлять»? - Но здесь забавно. Здесь так забавно (4).
Писатели русского зарубежья отвечают на вопросы заочного круглого стола. - А мы в чулане, с дырой в кармане (3).
Писатели русского зарубежья отвечают на вопросы заочного круглого стола. - У вас есть гиппопотам? (2).
Писатели русского зарубежья отвечают на вопросы заочного круглого стола. - Эй, вы, как живётся там? (1).
Писатели русского зарубежья отвечают на вопросы заочного круглого стола. - Винтики и шпунтики.
«Литература online». Интернет против корпоративного элитизма. Шенгели об Америке и Европе. Подборка Александра Носкова в «Знамени». - Навстречу «Букеру».
Специальный выпуск «Литературы online». Заочный круглый стол литературных критиков, посвящённый литературным премиям.
