Доклад «Образ желаемого завтра», выпущенный Институтом современного развития, вызвал в обществе крайне неоднозначную реакцию. Адепты российского консерватизма раскритиковали его за либерализм, а либералы впали в некое подобие ступора от радикализма исследовательского центра, считающегося приближённым к президенту Д. Медведеву.
Между тем работа И. Юргенса и Е. Гонтмахера не то чтобы рисует ошибочную идеальную картину, но скорее предлагает рецепты, почти исключающие возможность её реализации в России даже в отдалённом будущем.
Общие замечания
Начнём с методологии. Авторы исходят из того, что «поскольку текущая конъюнктура располагает скорее к инерции, модернизацию приходится проводить от желаемого завтра, во многом опираясь на интуицию и политическую волю, что усиливает необходимость отказаться от технократических иллюзий, сводящих всё к экономике, технологиям и ручному управлению». Это «завтра» ассоциируется ими с развитой либеральной демократией западного типа, а преимущества этой модели обосновываются тем, что «перекос в сторону этатизма, культа власти и коммунальных ценностей в новом мире заведомо непродуктивен, а мегамашина государства, состоящая из винтиков, теперь и впредь в конечном счёте безнадёжно проигрывает сообществу свободных индивидов». Уже на этом этапе возникает фундаментальный вопрос: в чём проигрывает такая «машина» либеральному обществу и неужели авторы действительно готовы поставить в один ряд «экономику, технологии и ручное управление»?
Собственно говоря, авторы, сами того не замечая, ввязываются в дискуссию, которая на Западе идёт не менее 10 лет и сконцентрирована вокруг проблемы эффективности либеральной демократии. Сегодня её участники в большинстве своём отвергли как упрощённые взгляды Ф. Фукуямы о «конце истории» и пришли, если быть крайне схематичным, к следующим выводам. Во-первых, демократические режимы в экономически неуспешных странах крайне редко оказываются стабильными и устойчивыми. Во-вторых, либеральные демократии с гораздо большей вероятностью вырастают на основе либеральных автократий, чем нелиберальных (фиктивных) демократий. В-третьих, либеральные автократии на рубеже XX—XXI веков демонстрируют крайне высокую экономическую эффективность. В-четвёртых, попытки «экспорта демократии» в общем и целом потерпели провал и вряд ли нуждаются в возобновлении. Поэтому образ, создаваемый авторами, не является единственно возможным; конечно, он лучше той убогой модели сырьевой экономики и гнущейся во все стороны вертикали, которую мы имеем сегодня, но, если уж вы называетесь институтом современного развития, нельзя не видеть, что современный мир богаче линейного прогресса в сторону «царства разума и свободы», о котором мечтали просветители XVIII века.
Кроме того, подчеркну ещё раз, в докладе нет определения понятия «эффективность». Авторы признают, что Россия отстала от передовых стран, что ей нужно догонять и «подтягиваться», но где всё же ориентиры, которых требуется достичь? Проводимая линия на нигилистическое отношение к «технократизму» ошибочна. Авторы попадаются на тот же крючок, что и оболваненное пропагандой российское население: они отвергают «технократов» на том лишь основании, что современные российские власти упорно называют себя таковыми, как и население отвергает «демократов» лишь потому, что ими считали себя отечественные политики 1990-х годов. На самом деле в России за последние 20 лет у власти не находилось ни последовательных демократов (достаточно вспомнить выборы 1996 года и изобретение механизма преемничества в 1999-м), ни последовательных технократов (иначе как объяснить то, что большая часть нефтяных доходов ушла в новые трубы). Между тем современный мир во всё большей степени становится технократическим и управляемым, и почему авторы безапелляционно говорят о том, что «общий тренд предполагает сдвиг в сторону гуманитарного и социального знания», остаётся неясным. Напротив, достаточно самого поверхностного взгляда на современное западное «социальное знание», чтобы заметить, что оно становится по своему характеру всё более «естественно-научным».
Что такое «современная модернизация»?
Однако моя основная претензия касается трактовки И. Юргенсом и Е. Гонтмахером самого процесса модернизации, к которому они постоянно апеллируют в своём докладе. Их цель — осуществить в России «полноценную модернизацию постиндустриальной эпохи», которая, как они считают, предполагает максимальное внимание к свободе и достоинству индивида, раскрепощение его творческих способностей, энергии и инициативы. Собственно говоря, именно тут находится самая большая проблема, причём не только доклада, но и самого текущего момента. То, что предлагают авторы, — абсолютно новый феномен, не имеющий исторического прецедента. Вплоть до наших дней ни одна модернизация — начиная с германского прорыва конца XIX века или революции Мэйдзи в Японии и кончая «экономическими чудесами», творившимися в 1960-е годы в Южной Корее, в 1970-е годы в Бразилии и Малайзии, а с конца 1980-х годов в Китае и более мелких странах Юго-Восточной Азии, — не была постиндустриальной. Все эти модернизации основывались на развитии промышленности, а это предполагало не максимальную свободу, а как раз достаточно жёсткие экономические рамки, ограничение потребления ради повышения нормы накопления, чёткие планы сосредоточения финансовых и иных ресурсов на ключевых направлениях и — что особенно важно — повышение роли технократических факторов в экономике.
Ни одна страна мира пока не совершала постиндустриальной модернизации. Напротив, в постиндустриальном обществе, где — и тут авторы совершенно правы — человеческий капитал становится главным ресурсом, никакие резкие скачки и «ускорения» по сути своей невозможны. Поэтому «современная модернизация» может принимать только две формы: либо она может быть индустриальным прорывом (что авторы отчасти принимают, говоря о технологическом и промышленном отставании России и упоминая, что «инновационный манёвр требует также реиндустриализации», а также отмечая необходимость «фронтальной диверсификации») в условиях напряжения сил, либо естественным развитием лидирующих стран, то замедляющихся, то ускоряющихся вследствие объективных циклов технологического и инновационного развития.
Подобная ошибочная трактовка модернизации (свойственная не только И. Юргенсу и Е. Гонтмахеру, но и большинству российских экспертов и политиков) резко ограничивает возможности манёвра, открытые перед страной. Как и президент Д. Медведев, авторы доклада увлечены инновационной составляющей модернизации; они строят планы интеллектуального ренессанса страны, оценивают сравнительный потенциал российского и международного научных сообществ, приходя почему-то к выводу, что «нынешнее состояние мозгов в нашей стране всё ещё теоретически допускает вхождение России в пул [стран] с высокопроизводительной интеллектуальной активностью», и ставя задачу «вхождения (точнее, возвращения) страны в число глобальных центров интеллектуального, инновационного развития». В нынешних условиях эта задача невыполнима, а постановка её чревата разочарованием провала в самой близкой исторической перспективе. «Экономика знаний» нигде в мире не возводилась иначе как на фундаменте комплексной индустриальной экономики; и если развитые страны и переносили на определённом этапе развития часть производств на глобальную периферию, то только потому, что они прошли соответствующий этап, а не смогли его освоить (с чем, я настаиваю, мы и имеем сегодня дело в России).
Проблема «маршрутизации»
Ещё одно существенное замечание касается мер, предлагаемых авторами, точнее, их одностороннего характера. Справедливо считая, что в условиях современной России «обновление политической системы становится обязательной составляющей модернизации», авторы мало что говорят об остальных составляющих. Разумеется, реформа избирательной системы и силовых структур, на которые обратили внимание все комментаторы доклада, крайне важна, как и «деэкономизация бюрократии». И с тем и с другим можно полностью согласиться; проблема, однако, заключена в том, что ни то ни другое не обеспечит полноценной модернизации страны. Её основой, на мой взгляд, может стать лишь устойчивый экономический рост, обеспечиваемый на несырьевой основе. Единственным источником такового я вижу развитие промышленного потенциала страны и становление России либо в качестве конкурента поднимающихся индустриальных экономик (Кореи, Малайзии, Китая, Бразилии), что маловероятно, либо в качестве «индустриального придатка» Западной Европы, что выглядит гораздо реалистичнее.
В таком случае нужна чёткая программа действий по новой индустриализации, о которой в докладе почти ничего не сказано. По мнению авторов, задача модернизации заключается в обеспечении «такого позиционирования России в глобальной экономике, когда новые инновационные секторы органично сочетаются со старыми зонами международной конкурентоспособности, развивающимися на основе фронтальной диверсификации, обеспечивающей эффективный технологический трансфер и опирающейся на обновлённую правовую базу в сфере недропользования, ресурсосбережения и охраны окружающей среды». Всё сразу стало понятно? Мне тоже. Зато на фоне такой конкретики в экономической сфере расписывается до последних деталей, кому должна подчиняться Служба безопасности президента, как реформировано МВД и какими должны быть взаимоотношения между Федеральной таможенной службой и Федеральной службой финансовой полиции. Подобного рода детализация кажется совершенно излишней, хотя, что неудивительно, именно она привлекает к докладу особо пристальное внимание.
На мой взгляд, главное в модернизации — определение чётких мер и инструментов по развитию отечественной экономики и втягивания её в мировое хозяйство. Самым адекватным инструментом этого я считаю жёсткое воздействие государства на бизнес посредством введения современных требований (стандартов) к продукции и производственным процессам, что могло бы сделать российскую экономику более конкурентоспособной и что давно применяется в европейских странах. Нам нужно взаимодействовать с ЕС не столько политически, о чём справедливо пишут авторы, а создавая единую правовую среду в экономической сфере, искореняя монополии, повышая эффективность производства и открывая европейским инвесторам путь на российский рынок. Заимствование экономического законодательства может стать самым эффективным инструментом взламывания изнутри российской правовой системы — взламывания, которое иначе никогда не начнётся без мощных революционных потрясений. Более того; говоря о мерах, которые могли бы стать движителем модернизации, я настаиваю (и ещё вернусь к этому вопросу), что эти меры должны разрабатываться, но исходя не из желаемого будущего, а из ненавистного настоящего. Без того, чтобы экономический рост и повышение хозяйственной свободы не сделали население более восприимчивым к ценностям демократии, не стоит и мечтать о выходе России из её нынешнего состояния.
В докладе утверждается, что «задача в том, чтобы создать экономику, генерирующую инновации, а не генерировать инновации для их мучительного внедрения в экономику». Генерировать инновации экономика может только в том случае, если существуют хозяйствующие субъекты, предъявляющие на них спрос. И задача государства — не «мучительно внедрять» инновационные технологии, а сделать мучительной жизнь тех предпринимателей (в том числе и в государственном секторе), которые позволяют себе относиться к происходящему в данной сфере с беспримерным равнодушием.
Образ будущего, нарисованный авторами доклада, не имеет самостоятельной ценности. И. Юргенс и Е. Гонтмахер — не современные святой Августин и Фома Аквинский, видевшие контуры Града Божьего. Для выстраивания предлагаемой ими картины достаточно ознакомиться с тем, что для нормальных народов Европы давно уже является обыденным настоящим. А опыт этих вполне нормальных народов красноречиво показывает, сколь успешным может стать привитие ценностей демократии в условиях затяжного экономического кризиса и нарастающего ощущения безысходности. И наоборот, не случайно сегодня даже западные авторы, такие как французский социолог Д. Муази, признают, что в начале XXI века средоточием «культуры надежды» выступает не демократическая Европа, а авторитарная Азия. Сегодня в условиях не только глобализированного, но и экономизированного мира базисом для надежды является устойчивый хозяйственный прогресс. А условием его — чёткое технократическое руководство экономическими процессами. Уверен, российская модернизация, если она вообще произойдёт, начнётся с экономики, а не с политических перемен.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
