В России принято относить Майка Ли к представителям «социального кино», но это ложь, ложь и ложь. Нельзя писать Ли через запятую с Кеном Лоучем и другими подобными. Майк Ли — трудная метафизика, не социалка.
В 1991 году приехал в Москву учиться и первым делом наткнулся на реплику входившего в моду Михаила Трофименкова.
Он описывал парижскую ситуацию конца 50-х, ситуацию «Кайе дю синема»: Годар и компания бегали из киношки в киношку, строчили свои рецензии между сеансами за столиками парижских кафе.
Ни в Москве, ни в Петербурге, ни тем более в Туле у меня никогда так не получалось.
То не было денег на чашку кофе, то был омерзителен кинофильм, но чаще слишком омерзительными оказывались сами кафешки. Теперь-то ситуация несколько улучшилась — навряд ли с моим кошельком, скорее уж со сферой обслуживания.
Снова въехал в Москву, и вот эту свою первую московскую колонку пишу именно так, как всегда мечтал и как никогда раньше не получалось.
Сколько чашечек кофе потребуется, если учесть, что я не намерен затягивать текст, задерживая читателя и себя?!
Фильм — Another Year, а по-русски «Ещё один год».
В тульском клубе «Кино по четвергам» показал за полтора года пять или даже шесть картин британца Майка Ли. Всякий раз перед началом просмотра повторяя одно и то же: «В России принято относить Майка Ли к представителям «социального кино», но это ложь, ложь и ложь. Нельзя писать Майка Ли через запятую с замечательным по-своему Кеном Лоучем и другими подобными. Майк Ли — трудная метафизика, не социалка».
Намеренно посмотрел десяток отечественных рецензий на «Ещё один год», ничего не меняется. Майка Ли трактуют поверхностно, не схватывая ни одного базового мотива, не артикулируя ни единого архетипа. В этой стране понимают, похоже, только про сферу обслуживания, про пожрать и про пописать. Вся наша культура поэтому культура анекдота.
Так и пишут: «Последовательно сменяются времена года, а герои Майка Ли сначала собирают малину на приусадебном участке, а потом пьют с этой малиною чай, как учил нас товарищ Розанов».
Итак, анекдоты и архетипы.
У меня сейчас совсем нет лишнего времени, много кофе я не выдержу, да и в конечном счёте не сумею оплатить.
Поэтому телеграфно.
Вот как понимают картину наши. Том и Джерри — пожилые супруги. Идеальная буколическая семья, до сих пор влюблены и сюсюкаются. Он геолог, она психотерапевт, вечно возятся на приусадебном участке. Кажется, только у пары рецензентов эта гипертрофированная положительность вызвала вопросы с подозрениями; прочие легко принимают заострённую идеальность за социальный манифест Майка Ли, будто бы утверждающего таким образом во времени и пространстве неоспоримые ценности среднего класса.
Мэри — «женщина интересного возраста» без мужа и детей, работает вместе с Джерри, кажется, секретаршей, в отчаянии сначала подкатывает к сыну Тома и Джерри, а в финале и вовсе к престарелому брату Тома, внезапному вдовцу.
К Мэри пытается приставать другой приятель Тома и Джерри, толстяк Кен, но Мэри его отшивает.
Тот самый сын Тома и Джерри, по имени Джо, которого Мэри помнит младенцем, находит себе обаятельную сверстницу-хохотушку, и, судя по всему, они скоро поженятся. Мэри ревнует и едва не заходится в рыданиях.
На рекламном постере прочитал следующую фразочку: «Солнечные ванны и игра в гольф, ужин и неспешная беседа, чай и вино. Смех и слёзы, ободряющие советы и словесные перепалки. Общение. Одиночество. Похороны. Свадьба. Весна, лето, осень, зима. Река времени течёт…»
Россия по-прежнему хочет только жрачки и гольфа.
Сейчас я попробую показать, как полезно быть внимательным. Если прислушиваться к обертонам и присматриваться к деталям, можно увидеть за анекдотами архетипы.
Однако в первую очередь для адекватного восприятия картин такого уровня, как «Ещё один год», «Вера Дрейк», «Беззаботная» или «Нагие», требуется понимание того, что сверхценности расположены за пределами видимого мира. Что в видимом мире едва заметны одни лишь следы этих невидимых, но актуальных сверхценностей.
Допустим, гениальная картина Майка Ли «Вера Дрейк» провоцирует на морализм. Её героиня делает в послевоенной Британии подпольные аборты. Тётушку забирают из добропорядочной, ничего не подозревавшей семьи и отправляют в тюрьму. Пожилая женщина в тюрьму категорически не хочет, расставания со своей родной социальной ячейкой страшится.
В фильме много роскошных смысловых сдвигов, но по-настоящему грандиозный переворот осуществляется, как и положено, за три-четыре минуты до финала. В тюрьме Веру Дрейк принимают в свою компанию две преступницы с аналогичной статьёй. Майк Ли даёт здесь план, который отсылает к архетипическому сюжету «три ведьмы».
Пресловутое социальное моментально перекодируется в метафизическое. На уровне социальной жизни семья Веры Дрейк — это муж, его брат с женой, дети и супруги детей. Однако подлинная сущность тётушки раскрывается на территории нематериальных категорий.
Её подлинная семья — вот она: «злые бабы», сами себя не сознающие сгустки инфернальной энергии.
Режиссёр строил двухчасовую картину из удушливых планов и тесных комнат, а здесь впервые даётся светлое просторное помещение с многоступенчатой лестницей, устремлённой наверх. Тюрьма парадоксальным образом оказывается для Веры Дрейк освобождением, а новая, криминальная социальная ячейка оборачивается семьёй по-настоящему родною.
Конечно, ни один отечественный кинематографист, за исключением, может быть, Звягинцева, не имеет ни малейшего представления о подобного рода повествовательных стратегиях. Поэтому все они, сытые и кичливые, никому на Западе не интересны и не нужны. Критики со зрителями не считывают подобные смыслы в свою очередь.
Практически все наши не смотрят кино, но смотрятся в зеркало.
Хуже, однако, то, что никто здесь в подобной метафизике даже и не нуждается.
Что означают фактура и структура «Ещё одного года»? Здесь снова параллельно с социальными смыслами транслируются, работают смыслы иного рода: Майк Ли человек религиозного сознания.
Том и Джерри — это, конечно, Адам и Ева, как до, так и после грехопадения. Они вроде бы живут в идеальном согласии, однако упорное ковыряние в приусадебной земле означает, что им уже предписаны труд со смертью. Они ещё счастливы, но они уже прокляты.
Теперь припомните фразу с рекламного постера: «Весна, лето, осень, зима. Река времени течёт». Это хуже, чем глупость.
Цикличность, дурная бесконечность круговорота, которую Майк Ли задаёт титрами, — весна, лето, осень, зима, — как раз и означает то, что «река времени не течёт». Тут отсутствие исторического времени, тоска до События, до Спасителя.
Все персонажи картины — отблески и проекции библейских героев. Лишь в самом начале появляется некая тётка, которую, кстати же, играет актриса, исполнившая некогда роль Веры Дрейк, чья функция — олицетворять среднего современного массового человека вне и до архетипов.
У неё, в отличие от вышеупомянутой Мэри, есть семья, но она тоже глубоко несчастна. Итак, невротичка на приёме у психотерапевта:
«Вы боитесь перемен?» — «Ничего не меняется».
(Вою и рычу от восторга.)
Мэри, несчастная Мэри, которую снисходительно похлопывают по плечу наши рецензенты, — это, конечно же, постмодернистская проекция Марии, Девы Марии.
Тот, кто вовремя считывает символику, перестаёт воспринимать томление Мэри по мужчине как томление сексуальное. И когда оставшаяся на ночь в доме Тома и Джерри Мэри вынужденно спит в постели Джо, это событие отсылает внимательного зрителя к яслям младенца Христа.
Мэри ждёт невозможного, ждёт сына, ждёт Бога, который есть не что иное, как любовь.
Для меня одно из самых невероятных впечатлений от картины — момент, когда осознаёшь внезапную перекодировку понятия любовь из плана сексуально-постельного в план возвышенно-архетипический. Когда выясняешь, что та, кого мы принимали едва ли не за Марию Магдалину, является на самом деле проекцией Девы Марии.
Картина начинается с эпизода, когда простая тётка с репутацией, хе-хе, Веры Дрейк месяцами не спит, по-чёрному тоскует оттого, что ничего в мире не меняется. Тётка не верит и получает в конечном счёте по своей вере. Уже через несколько секунд эту не встроившуюся в архетипическую картину мира тётушку выкидывают из сюжета картины безвозвратно.
Заканчивается кино, напротив, невероятным застольным планом Мэри, которая ждёт Чуда и ждёт Невозможного. Мэри соотнесена с невидимым вечным содержанием, потому её ожидание любви небеспочвенно.
Ещё немного, и вместо бесконечного дурного круговорота начнётся линейная история. Вот так западоиды умеют оживлять «абстракции», умеют преподносить в режиме живого масскультового повествования религиозные максимы.
С другой стороны, тут предъявлена ещё и психологическая интерпретация религиозной максимы.
Снова имеем не социалку, но ритуальное воспроизведение базовых западных архетипов.
Все их значительные кинокартины устроены именно так, а не иначе. Следующий текст в рубрике «Ревизия» будет посвящён поэтому разбору выдающегося, сходным образом устроенного опуса Дэвида Линча «Синий бархат».
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Круглые светящиеся существа и все их помышления.
Что такое пресловутая «духовность»? Три слоя фильма «Марта Марси Мэй Марлен». - Трудные смыслы, невнятные люди.
Солженицын против Эйзенштейна. Эдипов комплекс Болотной. Храм КВН. Не про кино. - Владимир Виноградов: «В России слишком любят полусладкое!».
Главный знаток французского кино из НИИКа рассуждает о наших проблемах. - Спасти нацию от сумасшествия!
Какие проблемы у НИИ киноискусства? - Эскиз публичного пространства. Звягинцев.
В приватном стиле: киноклуб в НИИ киноискусства как образ мира. - Не блядь, а крановщица.
Три разговора Игоря Манцова и Вадима Касаткина про Александра Миндадзе. Разговор третий: «Магнитные бури». - Живые мертвецы.
Три разговора Игоря Манцова и Вадима Касаткина про Александра Миндадзе. Разговор второй: «Миннесота». - Берсерки и проститутки.
Три разговора Игоря Манцова и Вадима Касаткина про Александра Миндадзе. "В субботу". - Травмы.
Игорь Манцов: Моя Луна в Скорпионе вожделела именно такую — чувственную, опасную, авантюрно-непредсказуемую — самочку. - Выйти замуж за принца.
Поздно, деточка, поздно.
