Писать уничижительные колонки в адрес Эдуарда Лимонова — это всё равно что глумиться над мертвецом или сутяжничать с персонажем литературного произведения. Сравнив его со Свидригайловым, Бродский отнюдь не пытался опустить Лимонова. Он лишь подчеркнул, что Лимонов — фигура мифологическая.
Однажды уважаемый литературный критик из уважаемой литературной газеты бросил клич в своём ЖЖ. «Люди, читатели, писатели, публицисты! — вопрошал он. — Как по-вашему, каким в наше время должен быть литературный герой и какой вообще должна быть литература? Напишите об этом для нашей газеты!»
Тема показалась мне занятной. Раздумывая о том, с чего бы начать, я решил прибегнуть к старому испытанному средству: гаданию по книгам. Взял из книжного шкафа первую попавшуюся (попался Эдуард Лимонов, «В плену у мертвецов» — текст, написанный во время отсидки в 2001 году) и открыл её наугад. Взгляд тут же упал на следующие строки.
«Следователь Шишкин, лицемер, много раз подчёркнуто заявлял, что он не читал моих книг. Всё они отлично прочли! «Анатомия героя» была настольной книгой толстого оперативника капитана Эдуарда Вадимовича, он сам признавался ещё при аресте на Алтае. В значительной степени они арестовали меня за мои книги».
В этом своём тюремном труде Лимонов не раз предпринимает попытку понять, как и почему он очутился за решёткой. И всякий раз неизбежно закольцовывается на рассуждениях о писательстве. Чует, откуда ветер…
Герой текстов Лимонова — всегда он сам. А он сам — герой своих текстов. При этом тексты Лимонова без сомнений хороши, а Лимонов — большой писатель. И делает его таковым не только и не столько писательский дар, сколько именно тот факт, что он свои произведения не просто пишет, но предварительно проигрывает их в жизни. Вся эта его политика, романы с глянцем и транснациональной гомосексуальной богемой, все его позы, жесты и порой нелепости — не более (и не менее) как повод. Возможность и средство отпустить своего героя, предоставить ему поле деятельности — среду, пространство, воздух. И лишь потом начинается рутина: мастерство, буквы, переплёт. Таков его творческий метод.
В апреле 2007 года у Эдуарда Лимонова изъяли печатную машинку и лампу — в счёт оплаты компенсации морального ущерба, который он, согласно решению суда, причинил мэру Лужкову, что-то такое сказав про него по радио. Компьютера у Эдуарда Вениаминовича нет (да он и не умеет им пользоваться), и печатная машинка была единственным инструментом, с помощью которого писатель мог заработать. Поэтому он собрал волю в кулак и через Басманный суд печатную машинку себе вернул. Итог? Отличный фельетон. Бодался телёнок с дубом.
Дальше — интереснее. Будучи обязан выплатить Лужкову полмиллиона рублей, Лимонов попросил суд предоставить ему возможность ежемесячно выплачивать по 10 тыс. рублей. Но мэра такая рассрочка не устроила. Мэр (через суд) настаивал на 50 тысячах в месяц. В это же время Лимонова выселяют из съёмной квартиры, что для него опять-таки сводит на нет возможность заработать и отдать эти деньги. Лимонов вскрикивает: «Это абсурдно: миллионер судится с человеком, у которого всё имущество на 14 тысяч 850 рублей. Это позор». И подаёт иск в Страсбург, утверждая, что суд нарушил 10-ю статью Конвенции о защите прав человека и основных свобод (свобода выражения мнения).
Предстаёт ли Лимонов маленьким человеком в этом своём новом литературном произведении? Конечно. Ещё каким маленьким. Но, в отличие от Башмачкина, у современного маленького человека прорезались зубы. Он слегка подрос.
Допустим, однако, что нам не очень нравится литературный герой Лимонова, этот вечный подросток Савенко… И нам хочется какого-то другого героя. Такого, которого нет. Но которого стоило бы выдумать. Тут вопрос: а нужно ли вообще говорить о том, каким он должен быть, этот герой? Я думаю, не нужно. Не имеет особого смысла.
Прежде всего: литературного героя вообще нет. Он всегда выдуман. И только в этом случае он становится героем и вообще интересен читателю. Герой цепляет именно тем, что он идеален и только гипотетически возможен, но — не реален, не воплощён. Он действует там, в выдуманном мире, и только благодаря этому через тонкую границу проникает в наш мир, влияя на него, изменяя его и формируя его. Если бы литературный герой был реальным человеком, живущим в реальном мире, он не имел бы никакой силы. Он сразу ослаб бы и рассыпался. Не как Башмачкин, а как полное ничто. Он попросту не производил бы на читателя ни малейшего впечатления. В лучшем случае развлекал бы (как развлекают читателя минаевские и робские персонажи). Но ведь это не тот эффект. Мы ведь говорим о литературе, а не о шоу-бизнесе?
Итак, «обычный, реальный человек как литературный герой» читателю неинтересен. Либо интересен поверхностно, по-минаевски (почитал и забыл). Потому что такой герой будет не более чем одним из читателей. А читатели друг другу неинтересны или, во всяком случае, не настолько друг для друга важны, чтобы производить друг на друга впечатление (и друг друга менять)… Это как реалити-шоу «Дом-2» по телевизору — увидел, плюнул, переключил.
А разве Акакий Акакиевич не один из читателей? Не живой человек? Нет. Можно уверенно утверждать, что никогда в реальной жизни не существовало такого человека. И поэтому-то сей образ так силён. То же самое можно сказать обо всех героях великой русской литературы.
А как же Лимонов? То же самое… Его не существует. Это действует не живой человек: играет судьбами поверивших ему подростков, сидит в тюрьме, пишет в глянцевые журналы и конфликтует с правительством. Это персонаж. Просто тут случился палиндром: герой с самого начала переходит грань между литературой и жизнью, а потом уходит обратно в литературу и фиксируется в очередной книге. Но от перемены мест этих алхимических слагаемых результат не меняется… Герой Савенко точно так же влияет на мир исключительно благодаря своей заведомой нереальности, сказочности, былинности. Он идеален, он сочинён, он только похож на реального… И поэтому он сильнее реальности и способен на неё воздействовать и её формировать.
В принципе, то же самое можно бы было сказать о любом другом герое, на то он и герой, чтобы быть противопоставленным реальности и в то же время воздействовать на неё. Лимонов просто под руку попался (в результате гадания), но мог бы попасться и какой-нибудь Татарский из «Generation П», и тургеневский Базаров, и пушкинский Дубровский. И Свидригайлов. И неважно, к какому времени этот выпавший из книжного шкафа герой принадлежал: лишь в определённой мере характер литературного героя зависит от нравов времени, в которое ему довелось родиться на свет. Но вовсе не времена и не нравы дают герою его душу. Дух времени, может быть, оснащает героя телом, плотью, одеждой. Но главное в литературных героях не эта плотная оболочка (а к ней, к плотной этой оболочке, относятся и нравы, в конце концов).
В настоящих (не минаевских) героях куда важнее душа. Собственно, эта чистая, избавленная от знаков времени бессмертная субстанция и делает героев вечными. А не принадлежность к тому или иному времени и не попытки писателей, создавая своих героев, ответить на какие-то там актуальные вызовы и вопросы. Даже если такие попытки у Гоголя, Достоевского и Толстого были, то их герои родились и состоялись как герои скорее вопреки этим попыткам, а не благодаря им.
Словом, неважно, каким будет герой. Каким бы он ни был — он будет героем, а не человеком. И это главное. Поэтому, я думаю, нужно искать не героя. Задача любого писателя и любого читателя — искать точку, в которой человек становится героем и перестаёт быть человеком. И в которой герой превращается в человека и становится одним из нас. Точку перехода между литературой и жизнью. Границу между этими двумя измерениями. И обнаружив её, мы (читатели и писатели) сможем творить чудеса.
P.S. Текст так и не был опубликован в уважаемой литературной газете. Потому что Лимонов здесь выведен с некоторым оттенком комплиментарности («большой писатель») да и Лужков тогда был ещё мэром...
P.P.S. Сравнив Лимонова со Свидригайловым, Бродский отнюдь не пытался опустить Лимонова. Он лишь подчеркнул, что Лимонов — фигура мифологическая. Заведомо литературная, типаж. И в то же время, как и любой настоящий литературный герой, он — абсолютно живой и свободный (хотя и не вполне человек). Совсем как Свидригайлов .
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Имя прозы.
Игорь Гельбах, «Очертания Грузии», Иерусалим, 2012. - Воля к форме.
2 мая 1886 года родился Готфрид Бенн, немецкий поэт, писатель, эссеист, одна из фундаментальных фигур немецкого экспрессионизма. - Конец публицистики.
Человеческая победа над злом – страдая, не озлобиться. - Мина Полянская: «Еврейский нос» – явление не анатомическое, а вполне «культурный продукт».
Акции оппозиции на Маяковке и Пушкинской площади были подробно и точно описаны Фридрихом Горенштейном еще в 1976 году. - Мина Полянская: «Набоков вспоминал о Берлине как о кошмарном сне».
Писатели третьей волны эмиграции. Отъезд и возвращение . - Альтернатива ЖЗ.
В рунете появилась первая абсолютно открытая библиотека толстых журналов. - К столетию со дня рождения Иштвана Эркеня.
Иштван Эркень. Пьесы. КомпасГид, 2012, 224 с., ил. перевод с венг. Татьяны Воронкиной. - Нескончаемая жизнь искусства.
3 (15) мая 1891 года родился Михаил Афанасьевич Булгаков. - Юрий Олеша: называтель вещей.
«Нельзя строить государство, одновременно разрушая общество». - Боб, форшмак и рок-н-ролл .
По страницам книги рассказов Семёна Каминского «30 минут до центра Чикаго».
