Херманис предложил созвониться по скайпу. Тихий голос философски настроенного и не лишённого юмора человека зазвучал в наушниках, чтобы рассказать про ощущение зрителя, про ощущение театра, про материал, с которым приходится работать, ну и, разумеется, о своих творческих планах.
Алвис Херманис предложил созвониться по скайпу. Тихий и мягкий голос философски настроенного и не лишённого чувства юмора человека, дающего своё две тысячи сто пятидесятое интервью, зазвучал в наушниках, чтобы рассказать про ощущение зрителя, про ощущение театра, про материал, с которым приходится работать, ну и, разумеется, о своих творческих планах…
— Над чем вы сейчас работаете. Можно сейчас, в межсезонье, сказать, что реализовали что-то давно задуманное, или какие-то замыслы остались неосуществлёнными?
— Я делаю одновременно много спектаклей, причём они все находятся на разных стадиях готовности. Могу рассказать, что я буду делать в следующем сезоне.
В октябре у меня премьера в Австрии, в венском Бургтеатре. Я ставлю для них совершенно новый американский текст, который называется «Семья». Он только что написан, но уже получил Пулицеровскую премию и стал лучшим спектаклем прошлого года.
Потом в ноябре в Германии, я работаю в Мюнхене, в театре Каммершпиле, над спектаклем по двум рассказам Башевица Зингера. Ещё кое-что делаю в Таллине…
Ну и параллельно к весне у меня будут готовы два спектакля в Риге, уже для моего театра. И это какой-то кошмар: у меня тоже есть предел возможностей, я не могу одновременно делать спектакли в 17 странах…
Кроме того, я ведь должен думать про свой театр. Предложений всегда очень много, так что вряд ли есть что-то, что я хотел бы поставить, но до сих пор не сделал этого.
— Есть ли для вас разница, с кем работать: со «своими» актёрами или на международных площадках? Корректно ли их вообще сравнивать в рамках «лучше — хуже»?
— Я так не могу сказать, что лучше, а что хуже, но разница определённо есть. Разница существует, сравнивать тут бессмысленно, это просто по-разному.
Когда работаешь за границей, с незнакомыми актёрами, в этом есть адреналин. Сначала ты знакомишься, составляешь впечатление, потом вы долго привыкаете друг к другу — это всегда интересно…
— Это актёры, но есть ещё сам театр со своей атмосферой и зритель: существует ли, по-вашему, национальный театр? Отличаются ли сейчас театры разных стран, или национальная театральная традиция уже неактуальна?
— Безусловно! Мне кажется, что режиссёры сейчас космополитичны, хорошо информированы о том, где, что и как происходит. Но зритель-то сидит дома, на месте, и его восприятие театра всё равно связано с местным контекстом, а значит, и режиссёр, который делает спектакль, — он же делает его для зрителя, — тоже привязан к местности.
Так что есть немецкий театр, русский театр, американский театр, и они все очень разные, как и зрители этих стран.
— А кто ваш зритель? Есть ли у вас нарисованный в голове образ — «вот это мой зритель, человек, которому интересно то, что я делаю, вот так я его себе представлю»?
— Я хотел было сказать, что в каждой стране по-своему, но нет, это неправда. В моём случае, учитывая, что и как я стараюсь делать, национальность зрителя не важна. Зритель ведёт себя одинаково, плачет и смеётся в определённых местах вне зависимости от обстоятельств.
Конечно, это определённая манипуляция зрителем… Даже не совсем так — это энергетический обмен. Я у себя в голове представляю какую-то сцену, шестым чувством вижу, как актёр и зритель будут энергетикой обмениваться. Это как дыхание: вдох — выдох, вдох — выдох.
Всё, что происходит на сцене, — только для того, чтобы коммуницировать с публикой. Делать что-то только для себя — это… ну если не извращение, то онанизм.
— Где та грань, которая разделяет интересный замысел, учитывающий потребность зрителя, и откровенную халтуру на злобу дня?
— Тут важно найти компромисс между собственным вкусом и вкусом той публики, которую я представляю себе в своём воображении.
На любой репетиции есть масса ситуаций, когда от тебя как режиссёра зависит, как решить ту или иную мизансцену: всегда есть несколько вариантов.
Конечно, это происходит во многом интуитивно, на уровне подсознания, но всё равно выбираешь компромисс со вкусом публики, потому что публика абсолютно необходима для театрального дела. Как секс: лучше всё-таки делать это вдвоём, чем одному, правда?
— Ладно, со зрителем всё понятно. А ну как представить вас в роли зрителя: есть ли у вас любимый театр? Театр, за чьими премьерами вы следите, чью эстетику вы ощущаете физически?
— Одного особенного театра нет…
Понимаете, я сейчас в таком возрасте и на таком уровне развития профессии, что тот этап, когда мне было очень интересно, что происходит вокруг, мной уже пройден.
То есть, разумеется, этот этап должен быть, обязательно. Я помню, когда я был молодым — и режиссёром, и актёром, мне было всё страшно интересно. Такой голод: попасть везде и увидеть всё, что можно. Ты пытаешься понять, как и что сделано, и учишься делать так же. Но это проходит потом, так и должно быть.
С какого-то момента ты начинаешь своё дело, свою собственную, другую игру и тебе становится понятно, что ты уже никогда не сделаешь такого спектакля, как другой режиссёр, и никто другой не поставит так, как ты. Мне кажется, это и есть мастерство. Когда ты точно знаешь, во что ты играешь, и другое тебе уже не очень интересно.
— Вообще ничего? Или всё же есть режиссёры, за чьим творчеством вы следите или которые по-прежнему вызывают сильные эмоции?
— Я всё-таки замечаю, что путь, по которому я иду, — редкий, у меня там мало попутчиков.
Я стараюсь идти в таких направлениях, где никто передо мной не шёл. Есть режиссёры, работы которых я бесконечно уважаю, которыми я восхищаюсь, но они делают совершенно другой театр, чем я. Их работа совсем не похожа на мою, но я всё равно испытываю восторг: Пина Бауш, Някрошюс, Марталер…
— Я думаю, что этот вопрос вам, как и любому режиссёру, не задаёт только ленивый, но всё же — а куда вы идёте, куда ведёт та дорога, о которой вы говорите?
— Да, я много раз пытался дать определение, но не хочу давать неточные ответы. Я думаю, что это то, что нельзя сказать словами, поэтому я и не могу объяснить.
Меня интересует метафизическое, то, что невозможно объяснить. Видите, опять получилось очень странно… на самом деле это естественно, ведь каждый художник — по-своему художник.
Это аксиома: ты никогда не сможешь сделать спектакль лучше, чем ты есть, но и хуже, чем ты есть, ты его никогда не сделаешь, потом что спектакль — это твоё отражение.
— Как вы выбираете материал для работ? Что интереснее: новые тексты, которые ещё никто не ставил, когда чувствуешь себя первопроходцем, смелым полярником, или тексты, проверенные временем, и их новые интерпретации?
— Знаете, я такой парень, которому вообще всё в жизни интересно. В этом смысле у меня нет приоритетов. Если меня заводит какая-то идея, то мне всё равно, новая это пьеса, старая это пьеса или вообще рассказ… Главное — идея.
— Но если вы работаете над текстом, который, как вы знаете, уже ставился много раз, вы стараетесь ознакомиться с предыдущими версиями или вам лучше не знать, как это было у других?
— Думаю, что лучше всё-таки знать, потому что это контекст. Если материал имеет свою историю, свой контекст, то нужно его понимать. Хотя, по правде говоря, со мной такое редко случается, чтобы я ставил что-то уже хорошо отыгранное, но вот как раз сегодня я слушал оперу Моцарта, которая будет ставиться через три года, — это, конечно, прямая обязанность, а никакой не выбор.
Потом надо понимать, что зритель тоже не глуп, он имеет своё представление о твоём материале. Любой свой креатив необходимо вписать в контекст, иначе он никому не нужен. Тут надо найти какие-то кнопки в себе и нажать их. Это и есть профессия.
— Бывает ли так, что какие-то собственные спектакли нравятся больше других или меньше или вообще со временем нравиться перестают?
— Сейчас на гастролях в Канаде мы показывали «Звуки тишины», и мне кажется, что это очень хороший спектакль. У меня, кстати, такое бывает, что я после длительного промежутка пересматриваю спектакль и сам удивляюсь: надо же!
А выбрать любимый спектакль я не могу. Они как дети — у каждого своя душа. Нельзя же сказать, кого из своих детей ты любишь больше. Это по крайней мере неправильно.
Спектакль — как живой человек, и не так важно, какой он, что там, главное, что у него есть душа. Как у человека. А то бывает, спектакль выпустили, играют, а душа — так и не пришла.
Хотя ведь у меня в биографии тоже были такие случаи, когда спектакль родился и пошёл, так и не обретя душу. Или вот «Рассказы Шукшина» я последний раз видел полгода назад. Сейчас спектакль сильно изменился, наверное, не знаю, как бы я на него посмотрел сейчас.
Надеюсь, что от частой эксплуатации и больших залов он не потеряет душу.
— Вот, кстати, мучительный вопрос: отчего-то у нас в России множество зрителей и критиков полагают «Звуки тишины» не то продолжением, не то приквелом «Долгой жизни». Можно ли вообще эти спектакли сравнивать, или это надуманное обобщение?
— Нет, нет, нет, это совсем-совсем разные спектакли, сделанные по совершенно разным технологиям. Да, там, наверное, одно и то же поколение людей, но это не продолжение и не приквел. Их нельзя сравнивать: общего между ними только декорации и то, что актёры и там, и там разговаривают.
— Сейчас принято говорить про синтез искусств и слияние всего со всем, мол, иначе традиционным искусствам не выжить. Вот как вы относитесь к театру на телевидении — телетеатру, как к спектаклям, специально поставленным для эфира, и телеверсиям спектаклей?
— Мне кажется, что телевидение — это всё-таки совершенно другое. Качество театра напрямую зависит от уникальной ситуации театра, когда контакт происходит по-живому. Это и есть сцена.
Любая попытка конвертировать это состояние безуспешна. Нет, не то что я страшный противник телеверсий, почему же…
Просто это уже не театр, а документальное кино о театре. Это интересно для профессионалов, можно студентам показывать… да и зрителям, которые живут в других городах и не могут посмотреть или просто хотят ещё раз увидеть любимых артистов. Но это уже не театр.
Сам бы я никогда не стал этим заниматься. Это вообще уже другая профессия: тут нужен профессиональный телевизионный режиссёр, который перевёл бы спектакль на язык телевидения.
Да, точно! — это перевод на другой язык. И мне как автору тут было бы совсем не виднее: это уже совсем другая, чужая логика, угол съёмки, монтаж… Другая история.
— Вы всемирно известный режиссёр, и чего ещё желать? Но иногда даже самые известные люди жалеют, что не стали водителями трамвая. Ну или хотя бы президентами. Вы бы поменялись с кем-нибудь ролями — на один день?
— Нет, не поменялся бы! Даже на день. Я и так имею возможность попробовать что-то другое — могу жить в деревне, как настоящий деревенский человек, с коровами, козами, курицами. А космонавт или водитель трамвая… политик…
У меня воображение очень хорошее — с детства, я могу, не выходя из зала, себе всё представить.
— В деревне? Как настоящий деревенский человек? А как вам больше нравится — в деревне или в городе?
— А и так, и так! Я вообще хитрый: всегда стараюсь на двух креслах одновременно сидеть и выбора не делать.
— У вас взяли уже пару сотен интервью. Не надоедает отвечать на одни и те же глупые вопросы? Могли бы вы сами себя что-нибудь спросить, как настоящий журналист?
— Есть такие больные и тонкие вопросы, но я всё равно не смог бы в формате интервью на них ответить. Неоднозначно…
Но вообще я очень люблю журналистов: они заставляют даже самые простые и банальные вещи через себя пропускать и ставить под сомнение. Раньше я отвечал автоматически, а сейчас честно стараюсь обдумывать.
Даже если я вам на что-то не ответил, эти ответы засядут во мне и останутся со мной. Каждое интервью — как психологический тренинг.
— Можете ли вы себе представить такой день, когда вы проснётесь и поймёте, что вам осточертел театр и вы больше видеть не можете спектакли, актёров, публику?
— Это происходит иногда с людьми. Ну, у меня пока есть интерес, фантазия работает. Нет, не даёт мне покоя этот секрет театра!
Беседовали Владислав Поляковский, Ксения Щербино
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
