Литература online от Анкудинова. Александр Скидан — европеец до мозга костей, француз на русских полях. Европу он чувствует (Россию не чувствует совершенно). Если бы Александр Родимцев жил и работал в конце восьмидесятых, он мог бы претендовать на славу и статус «второго Башлачёва».
Что такое граница? Условность, не более.
По обе стороны границы — совершенно одинаковые деревья, травы, камни, птицы.
Птичка может перелететь с дуба на берёзу.
И оказаться в другой стране. Не заметив этого.
Рамка и оползень
Меня упрекают в социальной ангажированности эстетических установок, в опасном демократизме.
В лучшем случае, сетуют, что я-де впускаю в храм культуры «человека с улицы» (и сам в своих оценках являюсь типичным «человеком с улицы»).
А то ведь ещё могут привести цитатку из Гитлера о том, что «искусство должно служить народу» — и попытаться уесть меня этой цитаткой.
(Я, кстати, полагаю, что сейчас любые полемические апелляции к истории Третьего Рейха вне связи с историей предшествовавшей Веймарской Демократии — теряют ценность на наших глазах. Гитлер не был марсианином, свалившимся в Германию с небес)…
Но дело не в этом.
Дело в том, что культура — это огромный единый пейзаж.
Можно глядеть на культуру обычным взглядом, а можно — сквозь рамку «высших критериев» (игнорируя всё, что не вписывается в эту рамку, остаётся за её пределами).
Вопрос вкуса. К примеру, классицисты смотрели на искусство именно что «сквозь рамку», и «всё прочее» — грубое, мужицкое, дикое и неокультуренное — принципиально выводили за грань искусства.
Позже, когда романтики реабилитировали «всё прочее», в «романтические поэты» стало принято записывать и Шекспира, и Данте, и Ариосто, и Кальдерона — ибо все они пребывали за пределами классицистического поля зрения.
Следует заметить, что классицизм — концепт, неотделимый от эпохи абсолютистского феодализма, а у нас нынче в повестке дня — модернизация. То бишь переход в эпоху Модерна, то бишь преодоление феодализма.
Однако даже не это существеннее всего.
Можно «поиграть в Буало». Почему бы нет? Не худшая игра.
Но следует ли «играть в Буало» в обстановке социокультурной катастрофы, оползня?…
…Я руковожу литературным объединением Майкопа. В моё лито приходят люди всех биографий, всех профессий, всех возрастов: от школьников до пенсионеров.
И я вижу, что у посетителей моего лито — при всём их разнообразии — не осталось почти ни одной точки соприкосновения с «актуальной литературой».
Чаще всего посетители лито пишут плохо — не потому что они по жизни бездарны, а потому что не имеют представления о современной литературе. Им не из чего строить свои текстовые здания — нет стройматериалов.
(Впрочем, когда они пишут, на мой взгляд, хорошо, это невозможно доказать продвинутой литературной публике; расхождение социокультурных диалектов — штука серьёзная и почти не преодолимая).
А что делать мне? Вслух читать майкопской пастве тексты Драгомощенко и Скидана? Я сам первым расколюсь, засмеюсь, когда стану делать это. Выдать нечто из Анашевича? Все будут плеваться.
(При том, что моя просветительская программа довольно умеренна — Гандлевский, Кенжеев, Кублановский, Кушнер — я пережил несколько скандалов: меня неоднократно обличали за то, что я пропагандирую масонскую поэзию, коей зомбирую майкопчан).
Как критик я обозреваю «актуальную литературу», как руководитель провинциального лито я имею дело с совсем иной «актуальной литературой». Одно из двух моих занятий бессмысленно (а я не люблю заниматься бессмысленными делами — хотя мне постоянно приходится делать это).
Я, кстати, начал понимать, какое из двух моих занятий лишено смысла.
…А сейчас (внимание, внимание!) я буду говорить очень пафосные вещи…
Есть три этапа становления нации: этнос, народ и собственно нация. Этнос соответствует родоплеменному укладу и определяется единой кровью, народ («не-элита») соответствует феодально-аристократическому укладу и определяется единым языком, нация соответствует буржуазному укладу («Новому Времени», «Модерну») и определяется единой культурой (есть ещё Постмодерн, размывающий нации, но сие — вообще не наша забота).
Национальная культура, чтобы полноценно работать, должна включать в себя не только классическое наследие, но и «актуальную культуру».
Русский народ несомненно есть. А есть ли русская нация? Если она есть, тогда покажите мне единую русскую культуру — и желательно, в современных формах.
А если её нет… В таком случае нас ждут прелюбопытные времена — бесконечное гниение народа («не-элиты») вплоть до его полного распада-выгнивания плюс стихийно образующиеся глубинные «точки нациеобразования» — источники неисчислимых общественных землетрясений.
Уместно ли в такой социокультурной ситуации изысканно «играться в Буало»?
«Главное впечатление — точно располагаются на кипящем вулкане строить реальное училище. Дым глаза ест, земля трясётся, камни вверх летят, гул — а они меряют вышину окон, да сколько бы ступенек хорошо на крыльцо сделать».
(Зинаида Гиппиус. Из дневников октября 1917-го года; о кадетских лидерах).
Не лучше ли для литературных «версалей» и «трианонов» подождать другую, более спокойную эпоху?
Переучившийся
Ко мне пришла огромная посылка с книгами из Москвы.
По большей части присланные книги меня обрадовали. Но некоторые — огорчили.
Из тех книг, которые меня огорчили, имеет смысл говорить только о новом сборнике Александра Скидана «Расторжение» (М., «Русский Гулливер», 2010).
Соратника Скидана — Аркадия Драгомощенко я назвал «шарлатаном» и не жалею о том.
Скидана именовать «шарлатаном» не хочу — в его текстах есть честная большая эрудиция и есть, как ни странно, некая (бесполезная) искренность.
Александр Скидан — поэт образованный. Слишком образованный. Заучившийся.
«Эвтерпа матрица Европа парафраз материковый! Мотыльковый пеплум в пакгаузах глоссария!…» («Анадиплосис»). Пакгаузы глоссария! Анадиплосис! Убиться веником!…
в дым домовит ушицы самосуд
то выбит из каретки ундервуд
по-щучьему — как медальон — пьета;
красуйся град втемяшенный петра
порфироносной фиговой ботвой!
уже не выкрикну но выхаркну постой!
россия — петербург россия — ад
но может быть россия — только сад
сад полнолунья вырезка небес
и — дева-роза без дыханья. без
(«Содом»).
Сколько вы в этих пяти двустишиях насчитали цитат? Я — четыре (из Мандельштама, из Пушкина, из Георгия Иванова, снова из Пушкина). Хотя наверняка их больше.
Да тут ещё и «пьета», эллипсисы Сосноры и синтаксис Айги. Не стихи, а сканворды какие-то.
Вот это и есть — настоящий, подлинный — постмодернизм. Если понимать постмодернизм не как лёгкие политические скетчи, а как определённое состояние ума.
Очень нездоровое состояние ума, между прочим.
Царя Мидаса боги наделили способностью обращать всё в золото — прикосновением. Когда и еда, и питьё под руками Мидаса стали превращаться в золото, бедняга проклял свой дар.
Так и Скидан — хочет сказать личное, живое — ан не выходит. Желает написать о любви — а у него получается «пускай прозрачные шелка падут неслышно как слепая ласточка в горячие снега» . Откуда тут мандельштамовская ласточка взялась, чёрт бы её побрал?!
То и дело Скидан оказывается подобен фольклорному иностранцу с подзорной трубой, тому самому, который «видит горы и моря, видит реки и леса, но не видит ничего, что под носом у него».
се, плотник мой, слюды и дыма
вальс с поджелудочной слезой
…что рушишься бесплотной тенью
предстательною железой
(«Куда ещё всего себя ты вложишь…»).
В одной строфе — и «поджелудочная слеза», и «предстательная железа» — уже комично: анатомический театр какой-то. И что такое «поджелудочная слеза»? Желудочный сок или нечто похуже?
Каким образом с «поджелудочной слезой» возможно вальсировать? «Рушишься предстательною железой» — а это как следует понимать? Лично я — представил, как рушится предстательная железа. Поздно, дядя, пить боржом — яйца отвалились…
Строфой раньше — «в сетях и нетях психотропных задушенные имена психей». Ну неужели автор не видит, что «психотропные сети» — это смешно?
Или, может быть, он полагает, что эрудиция и сложность всё окупят?
Современный человек видит повод к привилегиям в том, где есть лишь риск. Он думает, что быть аристократом — повод к привилегиям. А это — только риск.
Так вот, писать сложно — это отнюдь не повод к привилегиям («меня не понимают — вот и славно; теперь я самый умный!…»). Писать сложно — это риск. Только риск. Никаких привилегий!
Не то, что сложные стихи — непременно плохие стихи, нет. Сложные стихи — это уязвимые стихи.
Почему-то когда я читаю стихи Мандельштама (сложные и всекультурные), перед моими глазами не встаёт бессмертный образ «переучившегося ботана», «доктора Панталоне». А когда я читаю Скидана, сей образ неотвязен.
На мгновение он исчезает лишь тогда, когда Скидан говорит о Европе, об автомобильной поездке по окрестностям Марселя, о «лигурийском побережье» и «тёмной лаве виноградной лозы» .
Вот здесь Скидан наконец-то становится похож на Мандельштама, а не на доктора Панталоне (хотя и тут мог бы обойтись без «пламени Кассиса», «руки Делёза» и прочего пижонства).
Скидан — европеец до мозга костей, француз на русских полях. Европу он чувствует (Россию не чувствует совершенно).
Ну и писал бы о виноградниках и празднике божоле — был бы интересен не только одному Дмитрию Голынко-Вольфсону, но и мне, хотя бы…
Анадиплосис!… Абанамат!…
Большие батальоны
Стихи Александра Родимцева полюбились мне ещё тогда, когда Саша был майкопским школьником-старшеклассником.
Я когда-то закончил ту же школу, что и он в прошлом году — родную двадцать вторую (она — за моим окном).
Теперь Саша Родимцев — питерец и москвич одновременно, студент нескольких вузов, в том числе, заочник Литинститута (семинар Олеси Николаевой) — и набирающий известность флагман молодёжной публицистики (слыхали про «юношескую восьмёрку» журналистов?; Саша — в ней).
Недавно он заезжал в Майкоп и передал мне свои новые стихи.
Вот — его типичное стихотворение (привожу в полном объёме).
В час, что ночной тишиной припорошит ноздри,
Станут вершиться «рано» моё и «поздно»,
Тихо роса холостая на лица ложится.
В час, когда птицей стало шестое чувство,
Стало устало, просто и как-то пусто
В клетке души моей, жаждущей новой птицы,
В час, когда сны мои перестали сниться.
Тихо трамваи по заповедям маршрутов
Ходят из чьей-то души в душу чью-то,
А под мостами шепчутся злые льдины.
Пули ложатся с шелестом — все в шестёрки,
Ждут в тишине часами, что что-то торкнет,
И, пролетев над вечностью, щёлкнет мимо
Нагероиненных вен или спин безвинных.
Боязно стало въяве взирать на язвы,
Лаем слюнявым зашёлся над трупом Страсбург,
Звери зевают и лузгают над могилой.
Синь мой покой, высок и порою ясен,
Кости мои стали горы, а сам я — ясень.
Стало вдруг силе силу ломить не по силам,
Сломана грань между «будет», «есть» и «было».
Катятся камни мои по затерянным тропам,
Бог мой слоняется по миру автостопом,
Всё суета в этом мире под этим солнцем.
Белые простыни молча глотают пепел,
Здесь было море, а скоро здесь будут степи.
Всё здесь закручено, всё здесь закручено в кольца.
Что-то уйдёт — а значит, что-то вернётся.
(«8»).
А ведь если бы Александр Родимцев жил и работал в конце восьмидесятых, он мог бы претендовать на славу и статус «второго Башлачёва».
(Нет для поэта ничего страшнее, чем родиться на двадцать или на тридцать лет позже своего срока).
Конечно, я прекрасно понимаю, что это — «не мейнстрим». Ни разу «не мейнстрим».
Надо ли горевать о том? Культура — не река, где всё движется в одном направлении. Культура — океан. Культурный мейнстрим — поверхностное океанское течение. Под ним — другие потоки. Возможно, куда более мощные. И идущие совсем в иные стороны…
…Стишок неровный. Его последняя строка — патентованная пародийная банальность; а «Страсбург, зашедшийся слюнявым лаем над трупом», и «звери, лузгающие над могилой», — на мой вкус, перебор.
Да и строчка «ходят из чьей-то души в душу чью-то» явно не лезет в размер, и «что что-то…» — не есть хорошо. Кстати, как я понимаю, именно пули «ждут в тишине часами, что что-то торкнет» — ждут в шестёрках мишеней?
Неизбежно попадающее в цель ожидает промаха, словно чуда? Любопытный поворотец. Но, боюсь, что автор хотел здесь сказать иное — и промахнулся.
С другой стороны, сразу после злополучных «лузгающих зверей» — замечательное двустишие. «Синь мой покой, высок и порою ясен, кости мои стали горы, а сам я — ясень». Как уместно здесь «порою», какие неожиданные мерцающие смысловые вспышки оно привносит в текст!…
Загвоздка тут не в частностях. А в том, что это — «чистая лирика» (как почти всё у Родимцева). А на чистую-то лирику авторской дыхалки (чуть-чуть) не хватает.
Чувства предельно интенсивны, но однообразны — оттого создаётся впечатление, что они прокручиваются на холостом ходу, словно лопасти вентилятора.
В башлачёвской «чистой лирике» тоже иногда было такое же. Но Башлачёв писал не только «чистую лирику» (и остался в народной памяти не «чистой лирикой», а сюжетными песнями вроде «Ванюши»).
Правильный совет я всегда давал Родимцеву — искать отходные пути от «чистой лирики», научиться убегать в сюжетность, в отстранение чувств, в иронию.
Хотя и без того некоторый (и довольно высокий) уровень мастерства здесь виден воочию — есть «плотность стихового ряда», есть хорошая работа с интонациями, есть настоящие чувства, есть экзистенциальная напряжённость.
Вот — два поэта, два Александра — Скидан и Родимцев. Оба пишут поэзию, скажем так, несовершенную (но несовершенную по противоположным причинам).
Я вспоминаю отступление из романа Чернышевского «Что делать?» — о «двух типах грязи», о «реальной грязи» и «фантастической грязи».
Мне кажется, что несовершенство стихов Скидана — это фантастическая грязь, из которой ничего не сможет вырасти, тогда как несовершенство стихов Родимцева — это реальная грязь, из которой при надлежащей обработке может появиться нечто ценное.
На Родимцева у меня поболее надежд — хотя бы потому, что дискурс его поэзии способен вдохновить куда большее число читателей, нежели камерно-занудное скиданство.
Ведь Бог всегда на стороне больших батальонов — в этом Вольтер был прав.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- В редакцию пришло письмо….
Феномен Марии Малиновской, или «скандал на празднике поэзии в ЦДЛ». - Ахматова. Изгнание.
Как было оглашено постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград». - Mortuus est anno Domini*.
Анна Ахматова. Воспоминания и случаи. - Последний германец Италии.
1 марта 1932 года окончилась жизнь Дино Кампаны – одна из ярких и загадочных поэтических судеб ХХ века. - Кролик в смятении.
Почему я выдвинул на литературную премию «Национальный бестселлер» роман Екатерины Васильевой «Камертоны Греля»? - От любви не умирают?
Сто лет назад родилась Антония Поцци, «может быть, единственная подлинная женщина-поэт, которую видела Италия в ХХ веке» (Э. Монтале). - Русский Данте.
11 февраля родился поэт Юрий Поликарпович Кузнецов. - Шведская музыка.
Бенгт Янгфельдт. Язык есть Бог. Заметки об Иосифе Бродском. – М.: Астрель: CORPUS, 2012. – 368 c. - Вечная жизнь есть!
«Чёрный монах» Антона Чехова – «медицинская повестушка», «психиатрический этюд» или «прелесть»? - Зимние хокку.
Греет, как шампанское, Искристое хокку В новогодний вечер. .
