Пиратство возникло из-за того, что рыбу в прибрежных водах Сомали ловили бесконтрольно. Местные рыбаки решили, что это беспредел. Рыбаки объединились в некие картели, брали с собой пару пулеметов в лодку и стали контрабандистов шугать. А потом кому-то пришло в голову судно захватить и потребовать выкуп.
— Вы были в Эфиопии в 1984—1986 годах. Как вы туда попали?
— Я туда попал в армии служить, военным переводчиком. Откуда появилась там советская армия? В Эфиопии была засуха, и советское руководство решило помочь. Под предлогом борьбы с засухой туда был введен наш военный контингент — автомобильный батальон и авиаполк. Самолеты доставляли продовольствие и всякие прочие вещи, необходимые доблестной Эфиопии и голодающим, а затем 300 большегрузных машин автомобильного батальона их развозили. Ситуация в Эфиопии была удручающей. В голодающих районах было очень плохо. Так, чтобы самих эфиопов это волновало, я бы не сказал. В Эфиопии очень большое население, в то время было 40 млн человек. Когда десятки тысяч умирали от голода — это для них вообще не цифра. Даже когда умирают сотнями тысяч…
В стране был режим Менгисту Хайле Мариама. Главная проблема Менгисту, на мой взгляд, заключалась в том, что он амхарец. А в Эфиопии живет огромное количество народностей, одних языков, по-моему, 15 штук. При этом амхара не является самым многочисленным народом, но Менгисту проводил политику амхаризации. Государственный язык был амхарский, очень многие, особенно из-за национальной принадлежности, против него воевали. Поскольку это был период холодной войны, для получения денег из-за границы всему этому придавалась политическая окраска. Хайле Мариам провозгласил строительство социализма, и, естественно, его стал поддерживать Советский Союз. А американцы сразу поддерживали тех, кто с ним боролся.
Самая богатая часть Эфиопии — Эритрея, которая в итоге отделилась, — была итальянской колонией, хотя Эфиопия считает, что она единственная страна в Африке, которая не была колонизирована, и это так. Потому что итальянцы колонизировали только берег моря, и, когда они стали продвигаться дальше, они поняли, что там ничего нет и не очень интересно колонизировать. Там дикая, пустая, неплодородная и безлюдная земля. Эритрея, в которой мне несколько раз удалось побывать, резко отличалась даже от Аддис-Абебы, столицы. Было видно, что она богаче и сильнее. Там был и нефтеперегонный завод, который русские построили, огромное количество предприятий, оставшееся от итальянцев, включая винодельческие заводы. Ремесла, торговля были там развиты гораздо лучше. Там был крупнейший порт на Красном море. А континентальная часть Эфиопии нищая невероятно. Там первобытно-общинный строй, город Аддис-Абеба представлял странное зрелище — фактически это две большие улицы, а все переулки застроены самодельными полукартонными домиками.
— У Эфиопии были конфликты с Сомали…
— Да. Когда я там был, конфликтов уже не было как таковых. Целый ряд советских военных, которые служили с нами в это время, — помимо военной помощи, в Эфиопии была и просто группа советских военных советников — часть из них до этого была в Сомали. То есть они с той стороны тоже советовали. Я знал нескольких офицеров, которые и на той стороне успели посоветовать, и на этой.
— Много ли россиян осталось в Эфиопии?
— Сложно сказать. В Аддис-Абебе мы встречали огромное количество русских девушек, которые вышли замуж за эфиопов. Поскольку мы с Эфиопией дружили, очень много их приезжало в Москву, много военных училось в Москве.
— Чувствовалось ли, что Эфиопия — православная страна?
— Да. Но Эфиопия относительно православная. Там очень много мусульман, очень много намешано культур и религий. Хотя при Менгисту государственной была Эфиопская ортодоксальная церковь, очень по обрядности похожая и на нашу, и на греческую церковь. Номер русского посольства Эфиопии — 01. Наше посольство было первым, там появившимся. До сих пор русских называют «ноль первые товарищи».
— Чувствовалось ли христианско-мусульманское противостояние?
— Нет. Хотя бы потому, что в районы, где действовали сепаратистские движения, мы не попадали. И Фронт освобождения Эритреи, и Фронт освобождения Тигра не носили ярко выраженной религиозной окраски. Это, скорее, были территориальные, этнические образования. Сомали же до сих пор считает, что два больших района Эфиопии принадлежат Сомали, что эфиопы их захватили, и они не готовы с этим мириться никогда. Эти движения разделялись по принципу спонсорства.
— Как относились к белым?
— Отношение было неплохое, довольно уважительное. Поскольку у эфиопов нет комплекса колонии, они люди очень свободолюбивые, гордящиеся тем, что никогда не были рабами. Белые для них были люди, несущие культуру, технологии, деньги, тряпки и прочее. К русским военным относились чуть хуже, я думаю, это связано с тем, что все понимали, что режим Менгисту держится на русских штыках. Хотя, например, была и кубинская бригада, к которой относились гораздо лучше. Хотя она тоже, естественно, поддерживала Менгисту. Наверное, потому что боялись. Кубинцы были крутые ребята, в большинстве своем черные, они с эфиопами не церемонились. Для кубинца застрелить или врезать прикладом по лбу человеку, которого он заподозрил в неуважении, было раз плюнуть. Кубинских людей с оружием эфиопы опасались.
— Народ режимом был недоволен?
— Императора свергла некая коалиция, в которой верх взял Менгисту. Взял он верх потому, что заручился поддержкой СССР. Хотя, как я понимаю, он никогда полностью не контролировал территорию страны. Недовольны были тем, что Менгисту не представлял абсолютное большинство. Амхара, насколько я понимаю, даже относительно не были большинством среди этих 40 миллионов. Очень условно это можно сравнить с родовой системой. Если в республике есть роды, тейпы, то, когда один тейп захватывает всю власть в стране, естественно, вся страна не очень довольна — потому что у власти не их люди. А когда вмешивается другой язык, другая религия, это усиливается.
— Десятки тысяч погибших не впечатляли эфиопов…
— Да. Цена человеческой жизни там минимальная. Когда я лежал в госпитале — это был военный госпиталь, — мы лежали в офицерской палате, а рядом лежали солдаты. Они считали, что им очень повезло, что их не оставили умирать, а привезли в Аддис-Абебу в госпиталь. Там был солдат с каким-то ранением… Не очень сильно его лечили… И у него началась гангрена. Ему отрезали обе ноги, и у него всё прошло. Он был совершенно счастлив. Разъезжая на своей каталке, он считал, что вытянул в жизни счастливый билет. Во-первых, его не убили, во-вторых, он больше не пойдет на фронт — без ног уже нельзя воевать. Его оптимизму просто не было границ. А другой случай такой: лежим мы вечером, тут прибегают соседские ребята, чего-то говорят. Мы приходим и видим такую картину: вечером привезли сильно раненного бойца, по-моему даже младшего офицера. У него было ранение в живот, и он упал с кровати. Из живота у него все кишки вывалились на пол, он лежит, стонет. Позвали мы дежурного. Санитара, фельдшера — не знаю, кто он был. Санитар взял кишки, немножко их сложил и поднял человека на койку. Мы говорим: «Врача надо позвать, тут кровь…» Он отвечает: «Вы что, с ума сошли, я не могу беспокоить врача ночью из-за какого-то парня. Утром у него много работы». Он не мог представить себе, как это — позвонить врачу в час ночи из-за того, что человек может умереть. Утром придет врач и посмотрит. Утром этот парень умер. Никто угрызения совести не испытал. Если ты бригадный генерал, наверное, стоишь чуть больше. А так — бабы новых нарожают.
— А каковы вообще перспективы развития этого региона? Конфликты, бедность там всё время будут продолжаться?
— Одно за другое цепляется. Требуется время, огромные средства, чтобы жизнь в регионе наладить. Но есть же уклад, традиции. Неправильно считать, что если в какой-то стране у человека нет компьютера, мобильного телефона и всего одна пара ботинок, то он нищий. Я не был в Тибете, но я думаю, что у буддийских монахов у каждого нет айфона и пятидесяти пар обуви, но они прекрасно себя чувствуют, их не нужно спасать. Мне кажется, что развитие должно идти само собой. Конфликты — это другое. Они выгодны, поскольку Африка всегда расценивалась колониальными державами как некий полигон для дармовой рабочей силы, ресурсов и в лучшем случае как место отдыха на берегах теплых океанов. Конфликтность — одна из составляющих знаменитой формулы «остаться, уходя». Поддержание стран в состоянии межгосударственных и внутренних конфликтов помогает контролировать ситуацию. Мне кажется, для того, чтобы прогресс шел, его нужно ускорять, а не замедлять искусственно.
Все сейчас говорят о сомалийских пиратах. Это же удивительная вещь. Пиратство возникло из-за того, что рыбу в прибрежных водах Сомали ловили бесконтрольно. Местные рыбаки решили, что это беспредел. Рыбаки объединились в некие картели, брали с собой пару пулеметов в лодку и стали контрабандистов шугать. А потом, поняв, что гражданские суда не могут обороняться — им запрещено иметь на борту оружие, — кому-то первому пришло в голову судно захватить и потребовать выкуп. Выкуп заплатили, и они быстро смекнули, что это выгодный бизнес. Теперь это превратилось в огромный бизнес в Сомали. Всё основано на использовании благ западной цивилизации — что есть страховая компания, что все прекрасно знают, во сколько оценено то или иное судно и груз. И страховой компании выгоднее заплатить выкуп, чем судно взорвут. Люди с этого живут и процветают. В Сомали нет банков. Зато есть система типа Western Union, которая занимается переводом денег и обслуживает пиратов.
Никакими морскими операциями, я убежден, пиратов не победить — пиратов очень трудно ловить, они на маленьких лодках, и авианосцы здесь не помогут. А на сухопутную операцию никто не решится — американцам по рогам в Сомали уже надавали. Так называемые гуманитарный и политический способы влияния на этот регион будут гораздо эффективнее. Но то, что Африка при нашей жизни не будет похожа на Европу, — это я гарантирую.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
