Меняющиеся время от времени няни наших детей — они ведь как таксисты. Излагают всю правду жизни в сконцентрированном и максимально обнажённом виде. Одна поразила вопросом, глядя на книжную полку: «Довлатов — это классик или современник?» Другая сообщила, что в её родном областном центре N «Альтист Данилов» Владимира Орлова проходил по разряду современной прозы. И ведь правда, нет ничего более современного, чем проза 60—70-х годов прошлого века. О чём ещё раз напоминает актуальный юбилей — 85 лет со дня рождения Юрия Трифонова.
Конечно, «Полукровка» Елены Чижовой — книга о советском антисемитизме в 1970-е годы — никогда в жизни не могла бы увидеть свет в доельцинскую эру. Но это проза той же интонации, которую мы можем найти в романах, повестях и рассказах И. Грековой, хрестоматийного автора позднесоветской литературы, чьи книги сейчас переиздаются одна за другой большими тиражами и становятся лидерами продаж. И, надо сказать, совершенно заслуженно. При этом ведь и у самой Грековой — Елены Сергеевны Вентцель была неподцензурная вещь — «Свежо предание», об антисемитизме, только в ещё более ранние и страшные времена. А так вполне нормальный советский писатель, который сегодня соответствует лучшим образцам так называемой женской прозы, описывающей драмы и комедии городской жизни среднестатистического обывателя. И вот ведь не отличишь тогдашних героев от сегодняшних, даже если учитывать тот факт, что в прозе Грековой много коммунальных квартир.
Можно переиздать значительное число наименований советской прозы, ну, например, «Бессонницу» Александра Крона, и читатель не заметит отличий в человеческой природе персонажей, пропуская мимо сознания характерные приметы времени. И тогда становится понятным, что на самом деле в жизни той среды, которая описывалась бытописателями городской жизни, мало что всерьёз изменилось. Нравственные дилеммы, проблемы, беды и радости, отношения отцов и детей — те же самые, что и в богоспасаемую брежневскую эру. Политические обстоятельства остаются за скобками, но так они и в современной прозе не слишком-то вторгаются в повествование. В романе «Елтышевы» финалиста «Нацбеста»-2010 Романа Сенчина внешний мир присутствует только в виде телевизора. Да и тот всё время «рябит» — ни хрена не видно, что там вообще происходит.
Действие знаменитого романа Юрия Трифонова «Старик», того самого, который чем-то напоминает по интонации «Вишнёвый сад», происходит летом 1972 года, в такую же страшную жару, как и горячим летом 2010-го. Совпадения уже не символические и не бытовые — метеорологические. «Все мучились от жары, все спрашивали друг у друга: «Как самочувствие? Как вы переносите эту Африку?» По мере развития повествования жара из мелкой неприятности превращается в настоящий кошмар: «Чугун давил, леса горели, Москва гибла в удушье, задыхалась от сизой, пепельной, бурой, красноватой, чёрной — в разные часы дня разного цвета — мглы, заполнявшей улицы и дома медленно текучим, стелящимся, как туман или как ядовитый газ, облаком, запах гари проникал всюду, спастись было нельзя… «Вечерняя Москва» полна траурных объявлений… Один старик сказал, что жара простоит до конца октября, потом станет легче». Как это всё напоминает наши недавние ощущения и разговоры. И как похоже всё закончилось: «И однажды в конце августа как будто лопнула струна — жара прекратилась… те, что остались живы, испытали необычайную бодрость и как бы наслаждение жизнью… На третий день все забыли о недавних мучениях — чему помог зарядивший с утра мелкий, сеявший осеннюю скуку дождь».
Это самый точный отчёт в литературе о жаре-72. Так и вся проза Трифонова — она была самым точным отчётом о городской жизни застойного времени, в шокирующих деталях совпадающим с сегодняшними реалиями. Бытовыми реалиями.
Слово «быт» преследовало Трифонова с тех пор, как один за другим стали появляться его рассказы конца 1960-х, предвестники знаменитых «московских повестей», серия которых началась с 1969-го с «Обмена». Повестей и романов, в которых советский обыватель с изумлением узнал сам себя, и потому зачитывал до дыр журнальные книжки с вещами Трифонова. А он прекрасно понимал эти достоинства своей прозы — в беседе с критиком Анатолием Бочаровым для журнала «Вопросы литературы» ещё в 1974 году, до «Другой жизни», «Дома на набережной», «Старика», «Времени и места», говорил: «Читателю должно быть не по себе, он должен поёживаться и думать: «Чёрт возьми, это как будто про меня…» Вот полстраны и поёживалось, переживая нравственный выбор обмена и алчную борьбу за дачную сторожку, борьбу, которая оказалась бессмысленной, потому что на месте дачного посёлка, площадке амбициозных ристалищ, внешняя непреодолимая сила собралась строить пансионат.
Так вот всё это упорно называлось словом «быт». Что, с одной стороны, было охранной грамотой Трифонова, с другой — его раздражало. В интервью Льву Аннинскому он говорил: «Я пишу о смерти («Обмен») — мне говорят, что я пишу о быте; я пишу о любви («Долгое прощание») — говорят, что тоже о быте; я пишу о распаде семьи («Предварительные итоги») — опять слышу про быт…» Бытом оказывалось всё то, что не являлось идеологически насыщенной или, скажем, производственной прозой. Вроде и не диссидентство никакое, но подлинно советской литературой, в «секретарском» смысле слова, это всё не назовёшь. «Какие-то вечные темы!» — бросил Трифонову редактор в одном из «толстых» журналов. Вот именно что вечные, как мы теперь понимаем. Любовь, ненависть, предательство, распад под псевдонимом «быт».
И в персонажах Трифонова не было ничего специально изготовленного: «Иные читатели, может быть, опять поспешно назовут их мещанами. А они горожане, бог ты мой, горожане, и всё тут!» Вот здесь, в этом самооправдании, — корни невероятной долговечности трифоновской прозы. Мы ведь тоже горожане, хотя и живём 30, а то и 40 лет спустя…
За два года до «Старика» жара стала климатическим фоном зачина самой знаменитой трифоновской повести «Дом на набережной»: «В один из нестерпимо жарких августовских дней 1972 года — Москва тем летом задыхалась от зноя и дымной мглы…» Совсем, как у Михаила Булгакова: «В час жаркого весеннего заката на Патриарших прудах…» И, как в «Старике», действие закольцовывается и заканчивается осенью. Этот обруч держит повествование — Трифонов вообще мастер зачинов и концовок, они у него как отдельное произведение. «Образ той страшной московской жары, — объяснял писатель, — когда дымная мгла заволакивала небо, в этой вещи был совершенно необходим. Он всё сжимал, как обруч. В финале жара кончается. Обруч распался».
Во «Времени и месте» гораздо ближе, чем в «Доме на набережной», Трифонов подошёл к другой главной теме — сталинизму. Подошёл настолько близко, что с публикацией романа возникли проблемы. Для него закончилась эпоха «московских повестей» и начинался новый творческий период — возвращение к монотеме, к прошлому, к аресту отца, определившему всю творческую, да и не только творческую жизнь Юрия Трифонова. Ещё ближе к самому откровенному и сокровенному он подступил в неоконченном романе «Исчезновение».
Последняя фраза рукописи, работу над которой прервала смерть («Исчезновение» не включили в четырёхтомник 1985—1987 годов, хотя на дворе уже была перестройка, а в 1985-м, под соусом 60-летия автора, опубликовали невинный фрагмент в «Литературке»), была такой, словно она специально предназначалась для величественной кончины: «Но прошло много лет…»
Прошло много лет. И Юрий Трифонов остаётся главным советским послевоенным писателем и сохраняет статус автора актуального, глубже других проникающего в сознание современного человека. 28 августа ему исполнилось бы 85. Какой он старик. И как недавно, в сущности, состоялась эта жизнь, которую он прожил и описал. Жизнь, так поразительно похожая на нашу сегодняшнюю.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Жаркой ночью в Москве.
Посвящается Эросу и Порносу. - Попытка спастись.
Рассказы из новой книги . - День прощания и день рождения.
Два сообщения о публицисте Юрии Карякине. - Безумие жизни, или Орнитология Евсеева .
Борис Евсеев. «Красный рок». М.: Эксмо, 2011. - Книга обманов.
Отрывок из книги. - Владимир Маканин: «Сейчас интеллект не ценится, но терпится».
«Литература online». Известный писатель о своём новом романе, стукачах, читателях и интеллигентах. - Там, возле Гидролизного завода.
Максим Гуреев. Быстрое движение глаз во время сна. М.: Голос-пресс, 2011. - Тест «Какой ты литератор?».
- Хтонический Ахилл и медведки, которых нет.
Мария Галина. Медведки. М.: Эксмо, 2011. - Ответственная женственность.
Ольга Новикова. Христос был женщиной. М.: АСТ, Астрель; Владиир: ВКТ, 2011.
